Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

— Тимоша, — я вздохнула и подошла к мальчику, положив руку ему на плечо. — Я уже дома. Всё прекрасно. Пожалуйста, дай нам договорить. Спасибо вам за заботу, но мне нужно поговорить с этим господином.

Наконец оба развернулись и ушли. На прощание Афанасий обернулся и проговорил:

— Если что, зовите, госпожа, я рядом.

— Спасибо, Афанасий, — попыталась улыбнуться. — Я буду знать.

Наконец мы остались стоять перед двором вдвоём. Я повернулась к аристократу и обнаружила, что он всё ещё на меня не смотрит.

— Евгений Петрович, — произнесла напряженно. — То, что произошло в карете… надеюсь, подобное больше не повторится.

Он вздрогнул и наконец поднял на меня взгляд.

— Простите, — наконец выдавил из себя, глубоко вздохнул, а потом неожиданно заявил: — Я требую, чтобы завтра вы остались дома и отдохнули! Не приезжайте!

У меня брови поползли вверх.

— Я в состоянии решить сама, приезжать мне или нет, Евгений Петрович. Думаю, вам не стоит переходить границы ни в чём. В прошлом вы вполне ясно дали мне понять, как ко мне относитесь. Поэтому не делайте вид, что испытываете ко мне что-либо, кроме глубокого отвращения. А теперь я пойду. Всего доброго!

И ушла, чувствуя, как сердце, раненое обидой, бьётся аритмично и дергано — моя собственная боль, перемешанная с обидой Катерины Павловны на всё то, что сотворил этот человек, как в прошлом, так и в настоящем, была очень сильна.

А ещё была горечь. Горечь от того, что даже его поцелуй оказался совершенно ненастоящим…

* * *

Подарок – промо на роман «Презренная госпожа. Леди-попаданка в деле»: U6x6gpK-

Глава 38. Признание???

Тошнота отпустила меня так внезапно, что я удивилась. Марья, однако, не успокоилась, пока я не выложила ей, что плохо себя чувствую. Женщина всплеснула руками и покачала головой, а потом уверенно заявила, что во всём виновата именно она. Точнее, её вчерашняя похлёбка, которая, как ей кажется, вышла слишком жирной, и мой желудок, избалованный лёгкой пищей, просто не справился с таким изобилием. Она тут же пообещала, что отныне будет варить еду для меня отдельно — что-нибудь постное и не раздражающее желудок. Я не стала спорить, потому что спорить с Марьей, когда она бралась заботиться о ком-то, было совершенно бессмысленно.

Афанасий не задал больше ни одного вопроса. Он был из тех мужчин, которые не лезут в чужие дела, — очень чуткий и хороший человек. А вот Тимоша весь вечер жался ко мне, как маленький испуганный зверёк: то садился рядом на лавку, то трогал меня за рукав снова и снова, будто проверяя, здесь ли я и не исчезла ли куда-то. Неужели он боится, что этот страшный господин Терешков вернётся и заберёт меня? Я гладила его по голове, успокаивала, как могла, говорила, что никуда не денусь, и он постепенно расслабился, хотя до самой ночи не отходил от меня ни на шаг.

Ночью, когда все уже уснули, я продолжала лежать с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, и думала, вспоминала. Вспоминала то, от чего бежала весь вечер. Вспоминала поцелуй. Вспоминала собственные мысли, чувства, всё, что произошло, и… злилась. Злилась на Евгения Петровича за то, что он бередит мне сердце своими глупостями. Внутри всё разрывалось от тысячи сомнений. Может, он поцеловал меня по-настоящему, потому что захотел? Но нет, нет, он же явно пожалел об этом! В итоге я забылась сном только под утро, и он снова мне приснился. Как всегда, мне привиделась прекрасная ночь, тихий шёпот на ухо, знакомый аромат и волна нежности. Проснулась я злая и раздражённая. Ну вот, опять всплывает то, о чём я не желаю вспоминать!

В мастерскую я, конечно же, поехала. Вчерашнее властное требование остаться дома стойко проигнорировала. Я не та женщина, которая позволяет какому-то мужчине, тем более такому, как Евгений Петрович, указывать мне, что делать. В мастерскую мы прибыли затемно, как обычно. Девушки из нашей команды появлялись одна за другой и привычно рассаживались по местам, доставали рабочие инструменты, нитки, схемы. Я всеми силами работала над своими схемами, рисовала всё новые узоры, которые мы должны будем обсудить чуть позже, а сама постоянно поглядывала на дверь.

Да, я ждала.

Когда дверь наконец открылась и Евгений Петрович переступил порог, я почувствовала, как всё внутри меня сжалось в тугой комок. Он вошёл не спеша, снял пальто, повесил его на крючок, а потом его взгляд нашёл меня — не случайно, не мельком, а целенаправленно, пристально. Он помрачнел, увидев меня, и на его лице появилась жгучая холодность. Он не сказал ни слова. Прошёл к своему столу, сел, взял какие-то бумаги и с этого момента стал вести себя так, будто меня не существует вовсе.

Когда проходил мимо — а Евгений Петрович проходил часто, потому что работы было много, — он не смотрел в мою сторону, не останавливался, не задавал вопросов. Ишь ты, будто обиделся, честное слово! Неужели ждал, что я действительно подчинюсь ему? Да кем он себя возомнил?

При этом он стал чрезмерно строг с остальными: делал замечания своим мастерицам, придирался к мелочам, отчитывал за каждую неровную петлю, и голос его звучал резко, раздражённо, будто он искал, на ком сорвать своё дурное настроение.

Я делала вид, что меня это не касается. Пусть думает, что ему угодно. Пусть злится. Пусть игнорирует. Мне всё равно. Но это было неправдой. Мне не было всё равно. И каждый раз, когда Евгений Петрович проходил мимо, не удостаивая меня даже взглядом, я чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается, и эта боль была глупой, обидной, нелепой, но я ничего не могла с собой поделать.

К концу дня чувствовала себя выжатой, как лимон, и мечтала только об одном: поскорее уйти домой, упасть на свою лавку и ни о чём не думать, забыть этот день, а главное — перестать видеть это раздражающее холодное лицо, из-за которого я потеряла покой.

Наконец все начали расходиться, и так сложилось, что мы с Евгением Петровичем остались одни — Марья вышла на кухню, остальные ушли, и на меня нахлынуло волнение, которое с трудом удалось сдержать.

— Вы нарочно меня ждёте? — уточнила я, решив, что пора разобраться во всём одним махом.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидела дикое напряжение,