Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут
Звенящую тишину нарушил тихий, но полный решимости голос Меланты:
— Кьеран, мы сделаем всё, чтобы уничтожить этого мерзавца, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. В её голосе не было сомнения, лишь твёрдая вера в справедливость. — Клянусь, мы вместе. И мы вернём Иветт. Мы обязательно её вернём. Она не должна остаться с этим монстром.
Поддавшись тяжести отчаяния, Кьеран устало опустил голову, его взгляд бессильно устремился на собственные руки. Правая, крепко сжатая в кулак, побелела до кончиков пальцев, выдавая внутреннюю борьбу. Левая, словно пытаясь успокоить бушующую бурю, сомкнулась на запястье правой, отчаянно стараясь унять дрожь и вернуть хоть какое-то подобие контроля. Он знал, что Меланта права. Он не имел права сдаваться, поддаваться отчаянию. Но чувства, обрушившиеся на него лавиной, оглушили, парализовали, сделали слабым и разбитым. Боль потери, вина за то, что не смог защитить, страх за её жизнь слились в один огромный ком, душивший его.
— Мы должны попытаться, Кьеран, — прошептала Меланта, и её голос был полон уверенности и поддержки.
Внезапно, рассеивая мрачную атмосферу, заговорил Конрад. Его голос, обычно сдержанный, сейчас звучал твёрдо, словно сталь. Он протянул ладонь вперёд — жест, приглашающий к единству.
— Мы вместе против целого мира, брат, — сказал он, глядя Кьерану в глаза. — Ваша с Иветт связь, твоя любовь к ней — это сила, способная противостоять всему Хаосу. Никогда не забывай об этом.
Меланта удивлённо улыбнулась, явно не ожидая подобного от Конрада. Её глаза заблестели от слёз — но это были слёзы не только горя, но и надежды. Она быстро смахнула их и без колебаний положила свою ладонь поверх ладони Конрада.
— Вместе! — подтвердила она с решимостью.
Где-то глубоко внутри, в грудной клетке Кьерана, острой болью пронзило чувство вины. Всё это время, поглощённый собственным горем, ослеплённый отчаянием, он думал только о себе, забыв о тех, кто тоже страдал, кто готов был поддержать. Гнев и отчаяние, до этого обрушившиеся неудержимой лавиной, начали медленно отступать, уступая место новому чувству. Теперь, глядя на Меланту, на её непоколебимую уверенность и стальную решительность, он ощутил внутри неведомую силу, не позволяющую сдаться, подняться с колен и продолжить борьбу.
Он медленно выпрямился, высвободил руки и положил их на холодную поверхность стола. Глубоко вздохнув, он снова встретился взглядом с Мелантой. К его собственному удивлению, взгляд, ещё мгновение назад пустой и потерянный, теперь отражал ту же решимость, ту же непоколебимую уверенность, которая, словно яркая звезда, мерцала в её глазах.
— Вместе, — твёрдо ответил он, повторяя её слова. В его голосе слышались новая сила, новая надежда, новая вера в победу.
Дни в поместье Иварта слились воедино, превратившись в бесконечную череду мрачных и однообразных часов. Солнце, проникавшее сквозь узкие окна тюремной комнаты, не приносило тепла и света, а лишь подчёркивало холод и мрак, царившие внутри этих стен. Пробуждение, похожее на возвращение из небытия, каждый раз сопровождалось безысходностью и тяжёлой апатией. Еда, безвкусная и однообразная, лишь поддерживала физическое существование, не принося удовольствия. Одиночество, словно липкая паутина, окутывало сознание, отрезая от внешнего мира, от воспоминаний о прошлой жизни. Бесконечные часы, проведённые в пустой комнате, наполненные только тяжёлыми мыслями и болезненными воспоминаниями, тянулись мучительно медленно. Надежда, ещё недавно горевшая в сердце, постепенно угасала, оставляя лишь пустоту и отчаяние.
Её насильно пичкали отравой, заливая горькую, обжигающую жидкость в глотку. Каждый раз, когда Нигма приближалась с флаконом в руках, Иветт охватывал леденящий ужас. Она сопротивлялась изо всех сил, пытаясь вырваться из цепких рук ведьмы, но усилия были тщетны. Нигма, словно бесчувственная кукла, не реагировала на крики и мольбы, продолжая выполнять свою жуткую работу. Жидкость обжигала горло и желудок, вызывая тошноту и головокружение. Сознание затуманивалось, тело слабело, и девушка погружалась в беспросветную пучину тьмы, в мир галлюцинаций и кошмаров. Каждый раз, очнувшись, она чувствовала себя ещё более обессиленной и сломленной. Отрава разрушала тело и разум, лишая воли и памяти. Они хотели, чтобы она забыла своё прошлое, своих друзей, свою любовь. Единственное, что оставалось в сознании, — лицо Иварта, его безумный взгляд, его властный голос. Он стал её тюремщиком, её хозяином, её единственной реальностью. Иветт чувствовала, как превращается в марионетку в его руках, теряя свою личность.
В сознании Иветт, где ещё недавно жили яркие воспоминания и светлые образы, воцарился хаос. Реальность постепенно растворялась, уступая место галлюцинациям, наполненным мрачным отчаянием. Она видела чудовищ, ужасных и бесформенных, мелькающие в темноте тени, тянущиеся к ней когтистыми лапами, странных существ, похожих на людей, но заполненных леденящей кровь тьмой. Они окружали её, надвигались, словно голодные волки, заползали в голову, опутывая сознание липкой паутиной страха, шептали ужасные вещи.
Просыпаясь ночью от собственного крика, с колотящимся, словно пойманная в клетку птица, сердцем, она судорожно вздыхала, пытаясь убедить себя, что это лишь сон, кошмар, который уже закончился. Она ощупывала пустую постель, лихорадочно оглядывала комнату в поисках Кьерана, словно он мог материализоваться из воздуха. Кричала его имя, надрывая горло, рыдала навзрыд, и её рыдания эхом разносились по пустой комнате. Но вместо Кьерана приходила лишь Нигма, безмолвная и бесстрастная, снова и снова заливая в рот новую порцию горького зелья, превращая реальность в бесконечный кошмар. С каждым глотком этой отравы она теряла частичку себя, частичку памяти, частичку души, всё больше превращаясь в тень самой себя.
Кошмары стали неотъемлемой частью реальности — пронзительно мрачные и жестокие сны, стёршие грань между явью и бредом. Каждую ночь, погружаясь в сон, она уже не надеялась на отдых, а с тяжёлым сердцем готовилась к новой встрече с миром страха. Порождения её страхов, словно живые существа, плели вокруг неё сети, запутывая в липких паутинах. Всё вокруг было покрыто плотной, непроглядной тьмой, и только слабый, тусклый свет луны, проникающий сквозь узкое окошко, пытался пробиться, очерчивая призрачные силуэты мебели, которые в полумраке казались ещё более угрожающими. Даже этот слабый луч не приносил облегчения, а лишь подчёркивал глубину мрака, царившего в сердце. Сны превратились в пытки, каждая ночь — в бесконечную агонию, а Иветт — в заложницу собственного страха.
Кьеран