Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Дом встретил её теплом, тишиной и запахом сушёной мяты.

После деревенского гама, после людского страха, после тяжёлого духа больного скота и речной низины это почти ударило в грудь. Здесь всё было слишком обычным: печь, на столе стояла миска с недоеденной кашей, у окна сохли пучки трав, а из-за занавески тянуло знакомым, своим полумраком.

И от этого Зоре вдруг стало ещё хуже.

Потому что теперь нужно было войти, закрыть за собой дверь и сделать вид, будто всё поправимо.Она стряхнула с подола дорожную пыль, сняла плащ и только тогда поняла, как сильно устали плечи. Как будто не сумку с травами весь день таскала, а весь чужой страх сразу.

Дверь тихо скрипнула. Кузьма, сидевший на подоконнике с куском хлеба в лапках, обернулся первым.

— Ну? — спросил он и тут же вытянул мордочку. — Ой.

В этом «ой» было столько понимания, что Зоря раздражённо нахмурилась.

— Даже не начинай.

— Я ещё не начал.

— Вот и не надо.

Она прошла к столу, поставила сумку, начала развязывать мешочки и выкладывать на стол всё подряд: полынь, мел, тряпицы, соль, нож, пустую склянку, моток чёрной нитки. Руки работали сами, быстро, почти зло.

За спиной тихо скрипнула лавка.

Яр поднялся не сразу — видно, всё ещё берег бок, — но теперь стоял у стены, опираясь ладонью о край стола и глядя на неё тем самым взглядом, от которого невозможно было укрыться за обычным “всё в порядке”.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего нового.

— Врёшь.

— Очень ободряюще, спасибо.

Кузьма уже слез с окна и теперь стоял посреди горницы, насторожённый, взъерошенный.

— Скот?

— Часть уже не вытащить, — коротко ответила Зоря.

Домовой прижал уши.

— А люди?

— Пока нет.

— “Пока”?! — пискнул Кузьма.

Она резко повернулась к нему.

— Если ты сейчас опять начнёшь бегать кругами и хвататься за сердце, я тебя в кадку посажу.

— Я не бегаю кругами, — оскорбился он. — Я выражаю трезвую тревогу.

— Ты выражаешь её слишком громко.

— А ты слишком спокойно, — неожиданно вставил Яр.

Зоря замерла. Медленно подняла голову. Он стоял в нескольких шагах, бледный, ещё не до конца оправившийся, и всё равно смотрел так, будто видел сейчас не её лицо, а то, что она пытается за ним спрятать.

— Я спокойна, — сказала она.

— Нет.

— Яр.

— Зоря.

Кузьма переводил взгляд с одного на другого, будто зритель на ярмарке, который одновременно боится и очень хочет, чтобы драка началась. Зоря медленно выдохнула.

— Хорошо. Не спокойна. Доволен?

— Нет. Потому что ты опять собираешься разбираться одна.

Она резко отвернулась и с грохотом поставила на стол банку с солью.

— С чего ты взял?

— С того, что у тебя такой вид.

— Очень полезное объяснение.

— И с того, что ты уже третий раз берёшь не те травы, — спокойно добавил Яр. — У тебя в руке зверобой, а ты тянешься за болотником.

Зоря посмотрела на свои руки. И правда. Тихо выругалась. Кузьма осторожно кашлянул.

— Я бы сейчас влез с умным замечанием, но у вас и без меня хорошо получается.

— Помолчи, — одновременно сказали они.

Домовой обиделся так искренне, будто его ударили по душе, и демонстративно сел на сундук.

Зоря стиснула пальцами край стола.

В голове всё ещё стояла река.

Чёрная вода.

Женское лицо.

Тихое “нет” в ответ на её приказ.

И это было куда хуже, чем она хотела признать даже себе.

— В низине не просто дурная вода, — сказала она наконец. — Там... привязка. Что-то поднялось после смерти Мирона. Или зацепилось за неё. Или проснулось — пока не знаю.

Кузьма тихо ойкнул. Яр не шевельнулся.

— Ты видела это?

— Да.

— Что именно?

Она замолчала на миг. Потом ответила:

— Лицо на воде. Женское. Не живое. И не до конца мёртвое.

В доме стало тихо. Даже печь будто затихла, прислушиваясь. Кузьма первым нарушил молчание, но уже без обычной суеты:

— Это плохо.

— Спасибо, Кузьма, — устало сказала Зоря. — Без тебя бы не поняла.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она прошлась по комнате, потом обратно. Остановилась у окна. Снаружи уже начинало темнеть — медленно, ещё не вечер, но свет стал мягче, гуще. До ночи оставалось не так много.

Слишком мало.

— Я поставила отсечку, — сказала Зоря, больше глядя в окно, чем на них. — На время хватит. Скот, может, перестанет падать сразу. Или почти сразу. Но это не решит дело.

— Почему? — спросил Яр.

Она повернулась.

— Потому что оно не ушло. Только отступило. А если так, значит, будет искать другой путь. И если не через скот, то через людей.

Кузьма на сундуке издал тонкий, жалобный звук и быстро перекрестился сразу всеми доступными способами.

— Нет. Нет-нет. Мне это совсем не нравится. Пусть идёт в другое место. В болото. В соседнюю деревню. В дальний лес. Куда угодно.

— Очень мудро, — буркнула Зоря. — Осталось только уговорить.

Яр сделал шаг вперёд. Чуть медленный, осторожный — рана ещё тянула, но в голосе уже была знакомая твёрдость.

— Что нужно, чтобы её убрать?

Она посмотрела на него слишком резко.

— Ничего, что тебя касается.

— Это не ответ.

— Зато правдивый.

— Зоря.

— Нет.

Это “нет” прозвучало сразу — жёстко, так, будто они уже начали спор, которого она ещё не слышала, но знала наизусть. Яр чуть прищурился.

— Ты даже не дослушала.

— А мне не нужно дослушивать. Я знаю, что ты скажешь.

— И что же?

— Что пойдёшь со мной.

Кузьма ахнул, как будто это была не догадка, а оглашение смертного приговора. Яр помолчал секунду.

— Правильно знаешь.

Зоря коротко, без веселья усмехнулась.

— Нет.

— Да.

— Ты еле на ногах стоишь.

— Уже лучше.

— Ты сегодня утром кашу не мог удержать нормально.

— Это было до обеда.

— Яр!

— Что?

— Ты ранен.

— А ты устала.

— Это не одно и то же.

— Поэтому я и должен идти.

Она уставилась на него так, будто решала, чем именно его ударить — словом, банкой с солью или собственными руками.

— Нет, —