Корица, вино и немного желания - Элис Рид
— Только если процент хороший.
Ревность мелькнула, не стала обвинением. Я коснулась пальцами его рукава. Мы не обязаны были притворяться, будто другие взгляды исчезли.
— Езжай, — сказал Том, когда проводник поднял флажок.
— Я собиралась.
— Знаю. Это не разрешение.
Я посмотрела на него внимательнее. В уголках глаз от недосыпа легли тонкие линии, на пальце остался след чернил, волосы ветер снова уронил на лоб. Не идеальный терпеливый мужчина, созданный ждать у дороги. Человек с винодельней, отложенной террасой, ошибкой, стыдом и своим желанием построить место, куда приезжают другие.
— Открой четыре комнаты к моему возвращению, — сказала я.
— Это приказ?
Том поставил чемодан у вагона и снова проверил обе новые застёжки.
— Профессиональная вера в твои способности.
— Тогда постараюсь не разочаровать консультанта.
Мы улыбнулись не одновременно. Его улыбка была тише и задержалась дольше.
Я поцеловала его быстро, взяла ручную сумку с красной помадой и поднялась в вагон. Книга Морвейнов осталась дома.
Поезд тронулся прежде, чем кто-либо успел превратить отъезд в финальную сцену.
В купе я достала контракт, сценарий и письмо Тома, которое он велел открыть после первого часа пути. Внутри была одна страница о состоянии виноградника, две строки о погоде и вопрос: «Чего ты хочешь от первой недели?»
Никакого «скучай». Никакого обещания ждать вечно. В приложении лежал маленький план гостиницы с пометкой у двух комнат: «вид на хозяйственный двор — придумать честное преимущество».
Я написала на полях: «Ранний доступ к винодельне. Завтрак до общей подачи. Цена ниже. Не называй это романтическим видом».
Я написала ответ на обороте: выучить имена команды, не опоздать и сделать хотя бы один дубль, который не захочется объяснять.
За окном исчезали поля Вейлмора. Я ждала тоски, которая докажет ошибку. Вместо неё пришли страх и радость, оба нормального размера.
На следующей станции в вагон вошла женщина с ребёнком. Я помогла поднять чемодан, потом вернулась к сценарию. Никто не узнал меня. Это оказалось освобождением: работа начиналась до признания.
В столице меня встретила ассистентка Восса, а не экипаж с моим именем. Мы полчаса ехали в переполненном омнибусе к общежитию. За окном город рос этажами, вывесками, людьми, которым не было до меня дела. Комната оказалась узкой: железная кровать, стол, таз, окно на кирпичную стену. После дома Морвейнов тишина здесь казалась не спокойной, а пустой.
Я поставила чемодан, проверила застёжки и не распаковала красное платье первым. Достала рабочий сценарий, карандаши и будильник.
Вечером в общежитии состоялся общий ужин. За длинным столом сидели актёры, костюмеры и две помощницы режиссёра. Кто-то уже знал друг друга по прежним фильмам, кто-то изображал уверенность так же старательно, как я. Лакей освободил место рядом. Я села — не из обещания, просто там было свободно.
Разговор быстро стал соревнованием историями. Актёры рассказывали о самых ужасных режиссёрах, самых холодных съёмках, самых нелепых пробах. Я умела победить в такой комнате: выбрать момент, дать шутку, заставить всех запомнить имя. На третьей истории поймала взгляд Анны Лор. Она не осуждала, только наблюдала, войду ли я раньше персонажа.
Я дослушала молодую помощницу до конца и спросила, как она нашла утерянную плёнку. История оказалась лучше моей заготовленной шутки. За столом запомнили её имя.
Позже лакей предложил проводить меня до комнаты. Я согласилась до лестницы и остановилась.
— Дальше сама.
— Боитесь слухов?
— Нет. Не хочу продолжения.
Он пожал плечами без трагедии. Мы разошлись коллегами.
В комнате я распаковала красное платье последним. Повесила в шкаф рядом с серой формой, которую Рут велела беречь. Две версии меня приехали вместе. Ни одну не пришлось убивать ради другой.
На следующий день съёмка начиналась в пять утра.
Эпилог: бордовый пикап
Двадцать третьего ноября я приехала в Вейлмор на два дня и вышла на платформу с синяком на колене, тремя новыми письмами из съёмочной группы и уверенностью, что кино пахнет не славой, а пылью, гримом и холодным супом.
За шесть недель я научилась спать сидя, не моргать под искусственным дождём и находить своё место в темноте павильона. Первый день начался с того, что я опоздала на семь минут из-за неверно подписанной улицы. Восс не кричал. Ассистентка поставила отметку, костюмерша Рут отдала мою сцену в конец смены, сорок человек ждали дольше. Профессиональный стыд оказался хуже публичной насмешки.
После этого я выходила за час.
Мою первую большую сцену пересняли восемь раз. В первом дубле я искала камеру. Во втором проглотила окончание фразы. В третьем партнёр уронил чашку. В четвёртом за стеной проехала тележка. К шестому эмоция стала механической, и Анна шепнула: «Не повторяйте чувство. Повторите действие». На восьмом я снова попросила брата подписать бумагу, как будто ответ ещё не знала.
Вечером Восс сказал: «Есть». Одно слово, без музыки. Я ушла в уборную и плакала пять минут от усталости, потом вернулась на общий план.
Мужчины на площадке действительно были. Красивые, скучные, женатые, самовлюблённые, добрые. С лакеем мы флиртовали за обедом до тех пор, пока он не предложил зайти ночью. Я отказала, и утром он всё равно подал мне реплику точно. Мир не разрушился от ясной границы.
Том писал по вторникам и пятницам. В первом письме слишком подробно описал погоду. Во втором признался, что ревнует к фотографии с актёром в газете и понимает, что фотография ничего ему не обещала. Я ответила, что актёр пахнет камфорой и оставляет грязные чашки, но не стала использовать его недостатки как лекарство. Том должен был доверять мне, а не отсутствию привлекательных мужчин.
На третьей неделе мы поссорились по телефону. Он пропустил звонок из-за аварии насоса; я решила, что он наказывает меня молчанием, и говорила холодно. Том напомнил о нашей договорённости сначала спрашивать. Я бросила трубку. Через час перезвонила и спросила. Насос действительно прорвало.
Любовь на расстоянии оказалась не монтажом писем. Она состояла из плохой связи, разных графиков и необходимости извиняться без красивого света.
Том не встречал меня на станции. Я сама попросила: после шести недель под камерами хотелось пройти хотя бы сто шагов без публики.
Бордовый пикап стоял у дома Морвейнов.
Я узнала его из конца улицы: свежая царапина на левом крыле, ящик инструментов сзади, прилипший к колесу виноградный лист. Пикап был частью Тома так же, как красное платье — моей: практичная вещь, которую окружающие успели принять за символ.
Город изменился меньше меня и больше, чем казалось с платформы. На двери прачечной висело объявление о передаче дел. В окне будущей кондитерской стояли две формы и табличка «Открытие в декабре». У лавки Картеров работал незнакомый помощник. На стене ратуши сохранился выцветший угол плаката о возврате вина.
Люди здоровались по-разному. Госпожа Фелпс помахала рукой. Двое прохожих отвернулись. Мальчишка попросил автограф, потом