Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Том ждал на крыльце, рядом с Элизой, Адрианом и Нив. Соль сидел на перилах. Уголь демонстративно не вышел.

— Один хороший дубль? — спросил Том после поцелуя.

— Семь плохих и один такой, ради которого стоило замёрзнуть.

Он выглядел уставшим. Куртка пахла древесной стружкой, на большом пальце был свежий порез. За крыльцом виднелись новые рамы для гостиницы.

— Четыре комнаты? — спросила я.

— Три с половиной. В четвёртой нет пола.

За его спиной рабочий пронёс доски именно в ту комнату.

— Очень смелая концепция для гостей.

— Хотел назвать «честным преимуществом».

Я рассмеялась и снова поцеловала его — после шести недель писем, одной ссоры и двух пропущенных звонков. Поцелуй не служил доказательством, что расстояние удалось. Он был тем, чего мы оба хотели сейчас.

На кухне Элиза закрывала журнал свечей: последняя проверка не выявила новых откликов. Адриан спорил с ней о кофе после полуночи. Нив смотрела в окно на огни стройки у «Белого утёса» — старой гостиницы на холме, которую собирались восстановить к Новому году.

За стеклом пошёл первый лёгкий снег.

Я поднялась в свою комнату и поставила чемодан у кровати. Достала грязное бельё, сценарий и красную помаду. Остальные вещи оставила внутри.

Через два дня я снова уезжала на работу.

Чемодан не распаковывала полностью, но грязное бельё всё-таки вынула. Это казалось мелочью, пока Элиза не нашла внутри носок, который мог бы обрести собственную магию к декабрю. Она заставила меня рассказать о питании, осмотрела синяк и успокоилась только после того, как Адриан подтвердил: колено цело.

Нив принесла мои письма, сложенные по датам. На одном Соль проклевал угол.

— Он не одобряет роман на расстоянии? — спросила я.

— Он хотел семечко, которое я оставила на конверте.

Нив показала маленькую дырку у самого края бумаги.

— Твой ворон разрушает символизм.

— Нет. Ты производишь его быстрее, чем дом успевает хранить.

Мы поднялись в мою комнату. Нив села на подоконник, где в августе смотрела на огни поместья. Теперь за северной дорогой работали новые фонари. Я рассказала ей о звонке с Томом, о том, как легко приняла задержку за наказание.

— Ты думала, что знаешь причину, — сказала она.

— Ужасно знакомая болезнь.

— Не смертельная, если спрашивать.

Её голос оставался спокойным, почти бесцветным для постороннего. Я видела, как она держит рукав между пальцами: так Нив делала, когда тревожилась за нас и не хотела превращать тревогу в предсказание.

— Тебе не обязательно видеть, что со мной всё будет хорошо, — сказала я.

— Знаю.

Она отпустила ткань.

Дом от этого не становился меньше. Дорога не переставала вести обратно.

На следующий день Том повёз меня к винодельне. Три готовые комнаты пахли деревом и известкой. В одной окно выходило на хозяйственный двор, где в шесть утра гремели бочки. На столе лежала карточка: «Для тех, кто хочет увидеть работу до завтрака». Он не спрятал недостаток.

— Забронировали две, — сказал Том. — На декабрь.

— А третью?

— Оставил для консультанта. Не как обязательство жить здесь. Как место, если захочешь.

Раньше фраза напугала бы меня скрытым будущим. Теперь я услышала условия: возможность, не требование.

Я прошла к окну. Внизу рабочие промывали бочки, точно как в день, когда я впервые увидела проект. Комната была небольшой, кровать ещё без покрывала, на подоконнике лежала стружка. Никакого готового семейного гнезда. Пространство, которое можно выбрать на ночь и покинуть утром.

— Я хочу остаться здесь сегодня, — сказала я. — А завтра домой перед поездом.

Том не сделал из выбора обещание навсегда. Пошёл искать чистое бельё.

Внизу Том ждал у двери, пока я решу, хочу ли остаться дома с сёстрами или поехать смотреть первые зимние работы на винодельне.

— Час с семьёй, — сказала я. — Потом поедем. Если пикап заведётся.

— Он обижен этим условием.

— Пусть назовёт желание и цену.

Мы рассмеялись. Шутка больше не прятала вину; она принадлежала опыту, который мы не собирались забывать.

За ужином Том сидел рядом, но не в центре моей семьи. Адриан спорил с Элизой о часах работы лавки, Нив отодвигала от Соли сахарницу, хотя ворон находился за окном. Том рассказывал, как Ридли предложил назвать одну из комнат «Премиальной» в память о потерянной премии. У каждого оставалась собственная жизнь и собственный голос.

Я смотрела на них и не чувствовала обязанности выбрать между домом, мужчиной и работой. Выборы никуда не исчезли: расписания столкнутся, деньги закончатся, кто-то снова обидится. Но они больше не обязаны были складываться в один приговор.

За столом я рассказывала о съёмках. О семи дублях в холодной воде, о партнёре, который забывал реплику, и об одном кадре, где я перестала ждать указания понравиться. Элиза слушала, не проверяя, достаточно ли я ем. Нив спросила, чем отличался хороший дубль. Я смогла объяснить профессионально.

Том слушал иначе. Не спрашивал, кто из актёров красивее, и не делал вид, что ревности нет. Когда я упомянула сцену объятия, его пальцы остановились на чашке.

— Режиссёр согласовывал контакт? — спросил он.

— Да. Три раза. Партнёр ещё осторожнее тебя.

Том повертел чашку за ручку, не пролив ни капли.

— Невыносимый человек.

— Очень. И великолепно пахнет камфорой.

Том усмехнулся, но позже, когда мы остались у двери, признался:

— Мне неприятно представлять. Я знаю, что это работа. Оба утверждения верны.

— Мне тоже было неприятно видеть тебя с дочерью подрядчика на газетной фотографии.

Том поднял брови, припоминая снимок, и поставил чашку на блюдце.

— Она показывала образцы плитки.

— У неё очень соблазнительная плитка.

Мы не потребовали друг от друга перестать чувствовать ревность. Договорились не превращать фотографию или сцену в доказательство предательства. Это звучало прозаично. Проза и держала нас между редкими красивыми моментами.

Первый снег лёг на подоконник. Через дорогу Джулиан Харт руководил разгрузкой строительных рам для «Белого утёса». Нив смотрела на свет у него за спиной дольше, чем требовало наблюдение за погодой.

Он был высоким, светловолосым и слишком громко благодарил рабочих, будто площадь принадлежала его голосу. На воротнике лежал снег, в руках он держал свёрнутый план. Нив смотрела не на лицо — на участок воздуха рядом с ним. Её пальцы замерли над сахарницей.

Я заметила и не стала сразу превращать наблюдение в шутку. Целых три секунды.

— Сахарок, — начала я.

Она подняла палец.

— Нет.

— Я ещё ничего не спросила.

— Именно поэтому ответ профилактический.

У нас впереди была зима, и впервые я не считала её паузой перед настоящей жизнью.

Через два дня поезд снова увёз меня из Вейлмора. На этот раз Том не приехал на станцию: принимал первых гостей в гостинице. Элиза открывала лавку, Нив встречалась с