Имя на ее губах - Любвизар
Она увидела Лунного. Тот сидел в огромном пустом зале среди серебряных дурындушек и ждал. Ждал так долго, что сам забыл, кого высматривает, но встать не мог. Пытался построить правильный, стерильный мир, а каждый раз, когда всё почти склеивалось, прибегал Ночной и всё крушил. И ненависть его — чистая, как ледниковая вода, — жгла изнутри. Только на кого? На Ночного? На самого себя? На то, что не может эту карусель остановить?
А потом её накрыло Ночным. Этот нёсся по тёмным шкуродёрням, пытаясь найти хоть кого-то, кто пропишет ему окончательный лещ. Орал в глухую пустоту, а в ушах стоял вой тех, кого он пустил на мясо. И заткуть этот вой было нечем. Не пустота там была — там была помойка из чужой боли, которая стала его собственным мясом.
И среди этого ада Элия нащупала себя.
Чувствовала, как валяется в грязи под двумя тушами, а сердце колотится всё реже — будто решает, стоит ли вообще дёргаться. Руки занемели, пальцы не слушались, а за этим грёбаным серым небом остался её лазарет, где кто-то ещё ждал помощи.
Но вернуться она не могла. Потому что перед глазами встали двое пацанов. Стояли на верхушке холма и супились на закат. Один светленький, глаза блеклые, держит за руку второго — чернявого, оскалившегося в улыбке во весь рот. Стоят вдвоём и смотрят, как догорает солнце.
— Мы всё сделаем, — шепчет светлый. — Станем богами, и больше никто не сдохнет. Ни один человек.
— А если одиноко станет? — шмыгает носом второй.
— Мы же вместе. Всегда будем вместе.
И Элию прошибло. Они уже тогда знали, что ни черта у них не выйдет. Что их разорвёт пополам, как сухую ветку. Но всё равно полезли в эту петлю, потому что не могли вынести чужую боль, и эта боль разнесла их к чертям собачьим.
Она вынырнула, отчаянно глотая воздух.
Лежала на мокрой траве, а над ней склонились две бледные рожи. Даже Ночной, обычно рябый и тёмный, сейчас выцвел до цвета золы.
— Живая, — выдохнул Лунный. Голос впервые дал трещину.
— Вы чё... сотворили? — прошептала она. Голос был сухой, чужой, как у покойника.
— Просто коснулись, — пробормотал Ночной.
— Я видела вас, — выцедила Элия. — Пацанами. На горе. Вы на закат смотрели.
Лунный изменился в лице. Оно одеревенело, стало чужим. Он подхватился с колен, отшатнулся назад, будто его обварили кипятком.
— Не могла ты этого видеть. Не было этого!
— Было, — отрезала она. — Всё я видела.
Ночной уставился на неё. В шальных бельмах застыло что-то новое. Не отвернулся, не сбежал. Смотрел прямо, а когда заговорил — голос был сухой и плоский, как доска:
— Последний день был. Когда ещё за людей сомневались. Стояли на круче, смотрели, как солнце садится. И знать не знали, в какое вляпаемся через сутки. И что солнца этого больше никогда нормальными глазами не увидим.
Лунный крутанулся на пятке и отошёл к краю поляны. Встал спиной, плечи сутулые, дергаются — видать, прижало знатно.
Элия кое-как села, опираясь на локти. Всю колотило — не от холода, а от той дурной сырости, что засела внутри. Но она знала, про что они молчат. Знала, от чего их корчит. И легче от этого значания не становилось.
— Ну чё, прощупали? — выдохнула она. — Закончили?
— Нет, — отрезал Ночной. — Мы только влезли.
Элия кое-как встала на трясущиеся ноги. Оглядела обоих: и светлого истукана на краю, и тёмного урода у ног.
— Завтра, — сказала как отрезала. — Завтра продолжим свои пляски. А сейчас я хочу жрать и спать. Поняли?
Ночной опять скривил рожу, но ухмылка высеклась почти человеческая:
— Командуешь так, будто ты тут за старшую.
— А я и есть тут главная.
Что будет завтра — побоку. Выдержит ли ещё один такой заплыв в их гнилое прошлое — неизвестно. Но инструмент из неё не выйдет. И прокладка тоже. Оружие у неё теперь есть, хоть она его и не просила: она увидела их настоящими. Сопливыми и перепуганными. И это давало силу.
Не инструмент она. Мост. А по мостам ходят, их не жгут.
Элия свалилась прямо на траву, на разрыв света и тени, и смежила веки. Слышала, как эти двое — бывшие братья — сопят по бокам. А завтра... завтра она вытянет из них всё остальное.
Ночной сидел рядом, не сваливал. Спину опять жгло от его взгляда, но опасности не было — был только глухой вопрос.
— Реально нас не боишься? — тихо прохрипел он.
— Боюсь за город, — пробормотала она, не открывая глаз. — За Тобиаса боюсь. За себя. А вас не боюсь.
— С чего бы?
— Потому что вы обычные люди были. И боитесь всё окончательно потерять.
Он не ответил. Только задышал тяжелее, сопя носом.
Она провалилась в сон, чувствуя, как ледяная и горячая полосы режут тело пополам. И знала: старой Элии больше нет. Завтра всё пойдёт по швам. Насовсем.
Глава 4
Элия очнулась от того, что кто-то сгреб её за плечо. Открыла глаза — над головой всё та же серая дрянь, только теперь плотная, тяжёлая, будто к земле намертво прилипла.
Над ней на корточках висел Ночной. Вглядывался с той же мутной смесью любопытства и тупой тоски, которая в него, похоже, въелась намертво — прямо поверх шрамов.
— Ты спала почти сутки, — прохрипел он. — Я уж решил, ты там в процессе ласты склеила.
Элия села. Башка трещала, во рту — вонючий привкус меди, будто всю ночь медяки сосала. Огляделась. Светлого на поляне не наблюдалось.
— Где этот?
— За водой поплёлся, — Ночной кивнул в сторону холмов. — Всегда смывается, когда в башке закипает. Не любит, когда его таким кислым видят.
Он ткнул ей в руки флягу. Элия сцапала её, припала сухими губами к металлу и стала жадно глотать.
— Ты же всё прочухала, да? — Ночной ковырял пальцем грязь. — Вчера, когда мы в тебя вцепились. Всю херню, что мы прятали.
Элия утерла губы рукавом, бросила флягу обратно:
— Видела. И как мелкими были на круче, видела. И как развалились пополам.
— Не развалились, — буркнул он. — Нас порвало. Слишком много магии для одного корыта набралось, вот