Имя на ее губах - Любвизар
Он заткнулся. В наступившей тишине где-то за холмом одиноко проорала пичуга. Элия птиц не слышала с самой Ауры, и этот писк прозвучал совсем дико.
— Мы на этот Перекрёсток каждые сто лет приползаем, — тихо добавил Ночной. — Пытаемся обратно сшиться. Каждое столетие пробуем — и ни хрена. Только ты первая, кто в эту щель пролезла и нас разглядел.
— Вы чего прочухали, когда меня цапали?
— Тебя, — он посмотрел прямо. — Всю твою гниль, страхи, всю твоют тоску. Будто всю жизнь с тобой в одном окопе гнил.
Элия сжала зубы, уставившись в землю. Меньше всего ей хотелось, чтобы этот чумазый лазил по её мозгам. Чтобы видел сестру, лазарет, эти грёбаные ночные вопли, от которых она до сих пор подпрыгивала.
— Не бойся, — выцедил он. — Я твои болячки против тебя ковырять не стану.
— Знаю, — коротко отрезала она. И, как ни странно, не соврала. Откуда взялась эта уверенность — хрен его знает, но брехать он сейчас точно не стал бы.
Через полчаса приплелся Лунный. Нёс закопчённый котелок. Морда спокойная, стерильная, но глаза бегают — дикие, взвинченные.
— Ты как? — звякнул котелком о камень. — Ожила?
— Будто по мне табун прошёлся, — буркнула Элия. — Но пока не сдохла.
Он сухо кивнул и уселся напротив. Черта между ними всё так же лежала, но вроде уже не разила такой мертвечиной, как вчера.
— Надо повторить, — сказал Лунный.
— Нет, — отрезала Элия.
— Нам надо понять, насколько глубоко ты пробиваешься. Вчера мы только верхушку срезали.
— Я сказала: хрен вам.
Она впилась в него взглядом — твёрдо, как привыкла орать на буйных раненых в лазарете. Лунный насупился, но пасть закрыл.
— Я вам не инструмент, — чеканила Элия. — Я пошла с вами, чтобы вы город не спалили, а не чтобы вы меня наизнанку выворачивали. Я жрать хочу, спать хочу и хочу быть уверенной, что вы меня втихую на мясо не пустите.
Ночной рядом хмыкнул — уважительно так.
— Права баба, — зыркнул он на светлого. — Не хрен её юзать как железяку.
— Я и не юзаю, — выцедил Лунный. — Я понять пытаюсь.
— Значит, жди, пока дадут, — отрезонировал Ночной.
Лунный долго молчал, перепяливаясь с одного на другого. В глазах впервые проскочило не превосходство, а глухая, крысиная суета.
— Ладно, — выплюнул он. — Завтра.
День потянулся муторно и тухло. Сидели молча. Лунный на своей белой стороне, Ночной — в тени. А Элия между ними — как кость в горле.
К вечеру Ночной поднялся, отряхнул штаны:
— За сушняком срулю. Оставить тебя с этим... не сцепитесь?
— Переживу.
Он свалился в кусты. Элия осталась со светлым истуканом один на один. Тишина давила на уши, как мокрый матрас.
— Ты меня ненавидешь, — вдруг выронил Лунный. — Это логично.
— Я тебя знать не знаю, чтобы любить или ненавидеть.
— Тогда с чего судишь?
Элия повернулась. Встретила его выцветшие, пустые глаза и поняла: он не поддразнивал. Он реально не догонял.
— Да с того, что вы оба делаете! — рявкнула она. — Вы ж людей на мясо пускаете! Походя!
— Знаю, — ровно ронял он слова. — Не могу остановиться. Не знаю, как эту херню выключить.
Элия зажмурилась, и перед глазами снова всплыл тот пацан с холма.
— Ты ж другим был, — тихо сказала она. — До того, как вы лопнули.
— Не помню, — отрезал он. — Помню только дыру внутри. Она всегда там была. И с каждым веком только глубже становится.
Он сжал кулаки так, что суставы побелели.
— Иногда думаю, — прошептал он, — лучше б я тогда на той горе и сдох. До того, как всю эту дрянь натворил. Не хотел я таким становиться.
— Поздно скулить, — выдохнула Элия. — Но перекроить всё ещё можно.
— Нет, — мотнул он головой. — Поздно.
Ночной вернулся с охапкой трескучего сушняка. Засек, что они сидят нос к носу, но рот открывать не стал. Быстро развёл костёр. Огонь заплясал, разгоняя серость.
Они уселись вокруг пламени. Элия смотрела на искры и думала о том, что эти два — не просто враги. Они — две половины одной мертвечины, которые до смерти боятся сойтись обратно.
— Завтра попробуем снова, — сказала она в огонь. — Но по моим правилам.
Оба вскинули головы.
— Это как? — насупился Ночной.
— Побазарим. Без вашим фокусов. Вы будете слушать друг друга. Через меня.
Мужики переглянулись. Впервые — без желания вырвать сопернику кадык.
Элия растянулась на траве, чувствуя, как костёр греет бок. Завтра будет новый день. И она влезает в эту петлю с головой.
Она ещё не знала, что за эту попытку придётся заплатить. И что, проснувшись в следующий раз, она уже не сможет вспомнить, каков на вкус обычный шоколад.
Но это будет завтра.
Глава 5
Элия открыла глаза от запаха дыма. Костёр догорел, оставив после себя седую золу. Ветер гонял пепел по вытоптанной траве, а она сидела и тупо пыталась вспомнить, что ей снилось. Ни черта не вспоминалось — одна глухая, свинцовая дыра. Точно такая же, какая давила вчера, когда она лезла в голову к Лунному.
Ночной сидел на своей стороне и мусолил камень, точа нож. Движения ровные, муторные, как у заводной игрушки. На неё не смотрел, но спиной точно чуял, что она проснулась.
— Не спала толком, — прохрипел он, не поворачивая головы.
— Спала. Только толку ноль.
— Та же херня.
Он вогнал нож в ножны на поясе, повернулся. Оскала нет — одна въевшаяся в морду старая тупая тоска.
— Светлый на охоту смылся, — буркнул Ночной. — Захотел жратвы добыть. Я ему орал, что можем и сушняк пожевать, да он как глухарь.
— Он тебя вообще когда-нибудь слышит?
— Никогда. Как и я его.
Элия подхватилась на ноги, отряхивая мокрую траву с штанов, подошла к краю межи. После вчерашнего тело казалось чужим, истончившимся — будто сквозь рёбра продувал сквозняк.
— Сегодня поиграем по моим правилам, — бросила она в серость.
— Помню, — пожал он плечами. — Только не догоняю, чё ты выдумала.
— Увидишь.
Светлый приплелся через час. Плавный, как сытый кот, нёс за уши тушку зайца, ободранную прямо у ручья. Заново развёл костёр. Запах жареной мертвечины смешался с прелой травой. В нос ударило чем-то далёким — из детства, когда они с Мирой палили ветки в лесу за лазаретом и слушали, как шумит сухостой.
Жрали молча. Элия