Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

кто построит из пепла новый». Сейчас, у утёса, он чувствовал то же: надежду, что дрожит на грани исчезновения. Но теперь она не его ноша. Она — её выбор. И это пугало его больше, чем смерть. — Ты выросла, сестра, — прошептал он, глядя на звёзды, что не мигали, а глядела на лагерь, на палатку, где она спала. — Но мир стал жесточе. И я… я боюсь, что моего щита больше не хватит. Не потому что я слаб. А потому что ты больше не хочешь прятаться за ним. Он услышал шаги позади — не тяжёлые, не боевые, а тихие, уверенные. Не врага. Не слуги. Близкого. Он не обернулся. Не нужно было. — Ты всегда был её щитом, — сказал Дагорн, останавливаясь рядом, его плащ шелестел, как лист под ветром. — Но теперь она не прячется за ним. Она горит рядом с тобой. И это — её сила. Не слабость. Янистен медленно встал. Его рука легла на эфес меча — не в угрозе, а в готовности. — Если ты её подведёшь — не говори мне «прости», — сказал он, и в его голосе не было ярости, а ледяная чёткость, как у того, кто дал клятву и не намерен нарушать её. — Я не прощу. Я заберу её у тебя. Не как брат, что ревнует. А как тот, кто знает: она стоит больше, чем твой трон, твоя честь, твоя жизнь. Если ты дашь ей сгореть ради долга — я утащу её в пустыню, где нет империи, нет войны, нет ничего, кроме неё и её правды. Дагорн не отвёл взгляд. Он шагнул ближе, и в его глазах не было гнева — была глубина, выстраданная в лифте, в Обсерватории, в зале Совета. — Я знаю, — сказал он. — И я никогда не дам тебе повода это сделать. Потому что она — мой воздух. А без воздуха… даже император умирает. Я не защищаю её, как реликвию. Я сражаюсь рядом с ней, как с равной. И если она падёт — я упаду первым, чтобы она не ударилась. Янистен долго смотрел на него. Потом кивнул — один раз. Это был не знак согласия. Это была клятва солдата солдату: «Ты — её щит. Я — её тень. И мы не дадим ей упасть». — Тогда иди к ней, — сказал он. — А я… — он посмотрел на лагерь внизу, на огни, на тени, на каждого дозорного, — …я не дам тьме подкрасться сзади. Он вернулся в лагерь, но не к костру. Он встал у палатки Нисы, прислонившись к стволу старого дуба, и не сомкнул глаз всю ночь. Не потому что боялся врага. А потому что боялся, что она проснётся и решит: «Я справлюсь одна». И он знал: если это случится — он опоздает. Потому что она больше не ребёнок, что прячется в оранжерее. Она — огонь, что идёт навстречу буре. А он — тот, кто не даст буре унести её в пепел. Керсан не пошёл к костру. Он знал: пока Ниса идёт к источнику, время — враг, а не союзник. Он поднялся по склону, туда, где скалы сходились в узкое ущелье, и остановился у каменного алтаря, заросшего мхом. Здесь, триста лет назад, Дракон и Феникс пили из одного источника. Здесь же, по легенде, был последний оплот Хранителей, прежде чем их уничтожили. Он достал медальон, что дал ему Ниса. Металл был тёплым — не от её тела, а от всех ночей, что она провела в страхе и надежде. Он приложил его к груди и закрыл глаза. Не для молитвы. Для памяти. Он видел это в хрониках Обсерватории — не как брат, а как историк, что ищет правду. Тайрин Аэрин, последняя из Хранителей, стоит у входа в Храм Времени. Её лицо — не искажено страхом, а спокойно, как у того, кто принял решение. Рядом с ней — Страж. Не слуга. Не телохранитель. Брат по клятве, чьи руны выжжены на коже в день присяги. «Ты знаешь, что делать», — говорит она. «Я не хочу», — отвечает он. «Тогда ты нарушишь клятву. А клятва — священнее жизни». Он берёт Сердце. Его руки дрожат. Он смотрит на неё — и в его глазах не предательство, а боль, глубже смерти. «Прости меня», — шепчет он. «Прощай меня», — отвечает она. — «И жди. Она придёт». Он исчезает в вихре света. А она остаётся — одна, чтобы принять смерть за будущее. Керсан открыл глаза. Воздух над алтарём задрожал, как будто сама память захотела вырваться наружу. — Он не предал её, — прошептал он. — Он поверил лжи, которую подсунул Волард. И теперь он служит тени, думая, что мстит за неё. Он сжал медальон так, что края впились в ладонь. — Но ты не убьёшь её, Страж. Потому что она — не враг. Она — та, кого ждала Тайрин. Он спустился в ущелье, где начинался путь к источнику. Там, у расщелины, уже стоял силуэт в плаще, его лицо скрыто капюшоном, а тень — слишком чёрная, чтобы быть человеческой. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Страж, его голос был хриплым, как будто он не говорил сто лет. — Но ты ошибаешься. Я не убью её. Я заберу Сердце, чтобы оно не досталось новой предательнице. — Ты видел её? — спросил Керсан, не делая шага вперёд. — Или ты видишь только призрак, что Волард нарисовал в твоей памяти? Страж замер. Его рука, лежавшая на эфесе меча, дрогнула. — Я видел её дар. Он разрывает реальность, как тогда, у Храма. Она — опасность. — Нет, — сказал Керсан и сделал шаг вперёд. — Ты видел её боль. Потому что она приняла боль реки, как Тайрин приняла боль мира. Ты узнал её. Но страх не дал тебе признать это. Он поднёс медальон. — Это не ключ к Сердцу. Это ключ к правде. Приложи его к груди. И ты услышишь её голос. Не как врага. А как той, кто зовёт тебя домой. Страж медлил. Его дыхание стало прерывистым. В тишине ущелья слышалось, как дрожит сталь его меча. — Я... я не могу, — выдохнул он. — Если это обман... — Тогда убей меня первым, — сказал Керсан. — Но посмотри. Потому что если ты отвернёшься — Волард навсегда сломает последнюю надежду. Страж медленно поднял руку. Его пальцы, покрытые шрамами древних рун, дрожали, как у того, кто боится услышать правду. Он взял медальон. И в этот момент — всё ущелье озарила тишина. Потому что память вернулась. В глубине ущелья, у самого входа