Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Ты тоже, — прошептала она. — Останешься одна.

И прежде чем Зоря успела ответить, вода дрогнула. На миг ей показалось, что перед ней уже не речное лицо. А бабка. Старая, сухая, с тем самым тяжёлым взглядом, каким она смотрела перед смертью, когда понимала, что не успела научить, договорить, додержать. У Зори перехватило горло. Свеча слева едва не погасла.

Нет.

Она резко полоснула воздух ножом и сказала вслух первое пришедшее на ум — грубо, зло, по-живому:

— Не смей брать её лицо, дрянь.

Видение лопнуло. Снова вода. Снова бледное женское лицо. И в глазах — уже не насмешка, а голодная злость.

— Вот так, — сказала Зоря, чувствуя, как сердце колотится в рёбра. — Это ты и есть. Не она. Не память. Не правда. Только река и падаль под ней.

Вода резко вспухла у берега. Будто кто-то ударил изнутри. Яр невольно шагнул ближе.

— Назад! — рявкнула Зоря.

Он остановился. Сущность шевельнулась вся. Не телом — воды вокруг неё стало больше, она пошла вверх, вздулась, как тёмный пузырь, сохраняя лицо в центре. Камыши вокруг полегли, словно от подземного ветра.

— Ты не удержишь, — прошелестело у Зори в голове. — Тонко. Тонко здесь. Всё откроется.

— Закрою, — ответила она.

— Кровью?

Слово ударило остро. Зоря стиснула нож крепче.

Так. Значит, почуяло. Конечно поч связать такую дрянь по-настоящему, крови нескольких капель может не хватить. Она и сама это понимала ещё на подход он вчера падает на колени у шалаша. Как в мокрой траве под ним расползается кровь. Как глаза у него закрываются, а она не успевает — не удерживает — не доводит.

У Зори в груди всё оборвалось так резко, что она едва не сбилась со слова. Свеча справа затрещала.

— Зоря! — раздался голос Яра, уже настоящий.

Она моргнула. Сбросила наваждение. Вдохнула. Круг держался. Но с трудом.

— Я здесь, — сказала она сама себе и тварь тоже услышала это. — Я здесь. Не получишь.

Вода взбухла ещё раз, сильнее. Из неё пошли длинные тёмные нити — не руки, не водоросли, а что-то среднее, тянущееся к кругу по земле, по грязи, по траве. Зоря быстро схватила соль и швырнула вперёд. Нити зашипели, отпрянули. Но не исчезли.

— Яр, ножом по земле, вокруг себя! — бросила она.

Он понял сразу. Упал на одно колено у корней и быстро прочертил клинком полукруг, отделяя себя от тянущейся сырой тьмы. Нити ткнулись в черту и заметались по краю.

Хорошо. Не дурак. Слушает.

Зоря снова заговорила — теперь быстрее, резче. Не зов, а связывание. Она вытягивала сущность к имени, к рубахе Мирона, к смерти, которой та уже коснулась, и приказывала держаться только этого, не сметь ползти выше, не сметь брать живое из деревни.

Слова цеплялись друг за друга тяжело, будто низина сопротивлялась самому их звучанию.

И тут вода прошептала: Марья. Имя прозвучало так ясно, что даже Яр поднял голову.

Лицо на воде дрогнуло.

Стало почти женским.

Почти человеческим.

Марья.

Зоря запомнила это сразу, как хватают пальцами раскалённый уголёк: больно, зато уже не выпустишь.

— Марья, — повторила она вслух. — Чьей кровью тебя держит река?

Вода заволновалась. Тварь дёрнулась. Имя не понравилось ей, как не нравится поводок зверю.

— Кто тебя оставил? — продолжила Зоря, чувствуя, как нитка наконец нашлась. — Кто тебя не упокоил? Кто дал тебе сгнить здесь, у брода?

Пламя свечей вспыхнуло разом. Лицо исказилось. На миг показалось, что оно сейчас закричит. Но вместо крика низина сделала другое. Река рванулась к берегу.

Без волны.

Без всплеска.

Просто вся чёрная масса воды резко двинулась вперёд, как живая, ломая камыши, взбивая ил и грязь. Круг дрогнул. Соль у переднего края размыло.

— Яр, назад! — крикнула Зоря.

Он отскочил, как раз когда тёмная вода лизнула корни ивы. Но сущность уже не пыталась только пугать. Она рвалась наружу. Зоря мгновенно подняла нож, полоснула ладонь уже глубже и уронила кровь прямо на рубаху в миске. Капли впитались в ткань, и круг вспыхнул холодным белёсым светом. Тварь ударилась о границу так, что у Зори заложило уши. По воде пошёл визг — не звук даже, а тонкая боль в голове, от которой хотелось зажать уши и упасть в грязь. Яр пошатнулся у дерева и одной рукой схватился за висок.

— Не слушай! — крикнула Зоря, сама едва удерживая голос. — Держись за землю!

Он стиснул корень ивы так, что побелели пальцы. Хорошо. Ещё чуть-чуть. Но крови было мало. Зоря чувствовала это так же ясно, как холод на рассечённой ладони. Связь схватилась — и уже начала проседать. Тварь билась в неё, как рыба в сеть, слишком сильная для нитей, которыми её пытались стянуть.

Марья.

Теперь имя было у неё в руках. Но одной этой нитки недостаточно.

— Чтоб тебя... — выдохнула Зоря сквозь зубы.

Река дёрнулась снова. Передний край круга пошёл рябью. Одна свеча погасла. И Зоря поняла: сейчас или удержит, или низина прорвётся.

Дома Кузьма продержался ровно столько, сколько хватило углей в печи на один спокойный вдох.

Потом началось. Сначала вроде бы ничего особенного: дом стоял, как стоял, печь дышала ровно, ставни не скрипели, половицы не стонали. Но Кузьма слишком давно жил не только в этом доме, а рядом с Зорей, чтобы не различать беду ещё до того, как она войдёт в дверь.

Неладное пришло не звуком.

Тянущим холодком под полом.

Тонким звоном в стекле.

Тем, как вдруг притихли мыши за печью.

Как сверчок в углу оборвал песню на середине.

Как воздух в избе сделался будто пустее, будто из него вынули что-то тёплое.

Кузьма сидел на краю лавки, обхватив лапками колени, и мрачно смотрел на дверь.

— Не нравится мне это, — пробормотал он. — Совсем не нравится. Совсем-совсем.

Он сполз на пол, прошёлся по горнице, остановился, снова прошёлся. Заглянул в печь. Выглянул в окно. Там была только ночь, сад и плотная темнота за оградой.

— Ну и где вас носит, дурни, — прошептал он. — Вот сейчас как вернётесь мокрые, злые и полумёртвые, я же вас обоих...

Договорить он не успел. Под домом будто что-то тихо стукнуло. Один раз. Негромко.Но Кузьма застыл так резко, будто его за шиворот подняли. Это был не просто стук