Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа
— Зоря, — позвал Яр.
В его голосе она услышала то, что не хотела слышать: он понял.
Понял, что круг не вывозит.
— Нет, — сразу бросила она, даже не глядя на него. — Не двигайся.
— Тебе не хватает силы.
— Мне хватает упрямства. Стой на месте.
Она схватила миску, сжала окровавленной ладонью ткань внутри и снова заговорила — быстро, жёстко, уже почти не разбирая, как грязно звучат слова. Это был не красивый обряд, не древняя стройная ворожба, которую приятно слушать у огня. Это была драка.
Грубая.
Мокрая.
На изломе.
Она тянула Марью к имени, к смерти, к той точке, где дух обязан признать, что мёртв, а не жив. Велела воде помнить своё русло, берегу — свой край, а мёртвому — лежать в мёртвом.
Но река не слушалась.
Река уже попробовала кровь.
Передний край круга вспух и разошёлся на ладонь.
Свеча слева погасла.
И в тот же миг одна из тёмных нитей рванулась внутрь.
Не к Зоре.
К миске.
Она ударила ножом вниз, отсекая.
Нить отпрянула, зашипела, рассыпалась тёмными брызгами, но за ней шли другие.
— Яр, назад! — крикнула Зоря.
— Не сейчас, — ответил он.
И прежде чем она успела выругаться, услышала его шаги.
Он не вошёл в круг — пока нет. Но уже стоял ближе, слишком близко к его внешней границе, с ножом в руке и лицом человека, который всё решил.
— Я же сказала...
— Я помню, — тихо сказал Яр. — И вижу, что толку от этого мало.
— Вернись к иве!
— Нет.
Тварь услышала их спор и будто обрадовалась.
Вода взбухла сильнее.
Из неё поднялся не только силуэт лица — теперь за ним проступало что-то вроде плеч, длинной шеи, мокрых волос, стекающих не вниз, а в стороны, словно сама река пыталась собрать из себя женщину.
Марья смотрела уже не на Зорю.
На Яра.
И улыбалась так, будто выбрала.
— Ты пахнешь кровью, — прошелестело вокруг. — Лесом. Зверем. Тёплым мясом.
Зоря рявкнула слово отсечения так резко, что горло обожгло.
Вода на секунду дрогнула.
Но Яр уже тоже почувствовал на себе этот взгляд. Напрягся весь — плечи, челюсть, рука с ножом.
— Не слушай её! — приказала Зоря.
— Я не слушаю.
— Врёшь.
— Я слышу. Это разное.
Проклятый упрямец.
Одна из нитей вдруг обвилась вокруг его сапога.
Яр резко дёрнул ногой, разрубил её ножом, но в ту же секунду ещё две полезли по траве.
Зоря выругалась, схватила с земли пригоршню соли и швырнула ему под ноги.
— Внутрь внешнего круга! Быстро!
На этот раз он послушался.
Прыгнул через соль в пространство между линиями, ближе к ней, ближе, чем следовало.
И Зоря поняла: теперь дороги назад нет. Если круг рухнет, их накроет обоих сразу.
— Ты идиот, — процедила она.
— Потом скажешь ещё раз.
— Если будет кому.
Марья засмеялась.
Это был не человеческий смех.
Скорее переливчатое бульканье, от которого по позвоночнику шёл холод, а в висках начинало ныть.
— Вместе, — прошептала она. — Хорошо. Возьму вместе.
Зоря резко вскинула нож.
— Не подавишься?
И полоснула ладонь ещё раз.
Боль вспыхнула ярко, острой белой искрой.
На этот раз кровь полилась щедрее.
Капнула в миску.
На землю.
На внутренний круг.
Белёсый свет вспыхнул сильнее — и Зоря едва не задохнулась.
Сила пришла резко, тяжело, как ледяная вода в лёгкие. На один короткий миг ей показалось, что низина разверзлась под коленями, что она слышит не только реку, но и что-то куда глубже: сырое подземелье, старые корни, гниль веков, шёпот того, кому вообще не нужен голос.
Чернобог не отвечал словами.
Но смотрел.
И этого хватило.
Круг загорелся снова.
Марья дёрнулась так, будто её за волосы рванули назад.
Вода зашипела.
Камыши легли на землю.
Зоря заговорила уже другим голосом — тем, который редко выпускала наружу. Более низким. Тяжёлым. Без человеческого тепла. Голосом ведьмы, которая не просит, а велит.
— Марья, взятая водою и оставленная без имени, держись своей смерти и не тяни живых.
Сущность забилась.
Черты лица поплыли.
— Марья, оставленная без плача, без свечи, без дороги, вспомни свой берег и своё дно.
Вода ударила в круг снаружи.
Яр шагнул ближе к Зоре.
Он ничего не говорил.
Но она чувствовала его рядом — живого, тёплого, упрямого, настоящего — как опору, за которую не цеплялась руками, а цеплялась всем остальным.
И именно в этот момент Марья ударила по нему снова.
Не нитями.
Не водой.
Памятью.
Зоря увидела это по его лицу.
Как он вдруг побледнел сильнее.
Как взгляд его ушёл в сторону, не к воде уже, а куда-то внутрь.
Как пальцы на рукояти ножа сжались так, что побелели костяшки.
— Яр, — резко сказала она. — Смотри на меня.
Он не ответил.
Марья шептала.
Тихо.
Нежно.
Только ему.
Зоря не слышала слов, но видела, как они входят под кожу.
— Яр! — рявкнула она.
Он моргнул.
С усилием.
Словно вынырнул.
И в этот миг одна из нитей, пользуясь его заминкой, прошмыгнула по краю круга и хлестнула Зорю по запястью.
Боль была ледяной.
Рука сразу онемела до локтя.
Нож выпал в грязь.
Круг дёрнулся.
— Чёрт!
Зоря рванулась за клинком, но тёмная нить уже тянулась обратно, вместе с чем-то ещё — как будто выдирала из неё не кровь даже, а саму силу.
Яр среагировал быстрее.
Он в один шаг оказался рядом, ухватил её за плечо, не давая завалиться вперёд, и другой рукой вбил свой нож в землю прямо поперёк нити.
Раздался визг. На этот раз уже почти настоящий.
Нить задёргалась, задымилась у стали и отпрянула.
Но Марья только разъярилась.
Река встала.И наче этого не назвать.
Не волной — стеной.
Чёрной, мутной, полной ила, травы, дохлой тины и чего-то белёсого, похожего на костяные пальцы в толще воды.
Свечи погасли все разом.
Белёсый свет круга остался единственным.
Зоря тяжело дышала.
Рука не слушалась.
Крови ушло уже достаточно, чтобы в голове начинало звенеть.
Яр всё ещё держал её за плечо.
— Что делать? — спросил он хрипло.
Она не сразу ответила.
Потому что правдивый ответ был очень плохим.
— Если не удержим, — сказала Зоря, не сводя глаз с поднимающейся воды, — она прорвётся к деревне.
— А если удержим?