Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Свеча оплыла на два пальца, и в кухне запахло нагретым воском, горелой марлей и железом от остывшей печи. Я стояла у стола, и пальцы у меня были липкие от черной смолы, а под ногтями засох мед. На столе между ножницами и баночкой лежал медный браслет Роана, тонкий, как детский, и я не могла заставить себя убрать его в коробку. Браслет пах чужими духами, и от этого запаха у меня сводило скулы.

Марта Зейн шевельнулась у печи, подбросила полено и снова замерла, не оборачиваясь. Ларс Вельт сидел на лавке в углу, портфель прижат к коленям, перо зажато в кулаке так, что костяшки побелели. Он не напишет ни строчки, и я это знала. Ларс впервые за свою чиновную жизнь увидел, как с живого человека сходит украденное имя, и теперь не знал, в какую графу это вписать.

— Ложись, — повторила я Роану.

Он не ответил. Сел на лавку у печи, согнулся, уперся локтями в колени, и я увидела, как у него подрагивают плечи. Сухое полотно съехало с правого плеча, и на свету обозначился бледный шрам — там, где минуту назад был старый ожог. Я подошла, поправила полотно, прижала ладонью. Под тканью его кожа была холодной, и это меня испугало сильнее, чем кровь.

— Марта, — сказала я не оборачиваясь, — горячий отвар коры с медом. Три кружки. И чистую тряпицу.

— Сейчас.

Шаги у печи, стук кружки, плеск воды. Я слышала, как Нора в сенях не дышит, прижавшись к двери, и как Олли наверху, на чердаке, ворочается в своем углу, и доска под ним скрипит тонко, по-мышиному. Я положила вторую руку поверх полотна, на плечо Роана, и почувствовала, что он перестал дрожать.

— Ты мне должен, — сказала я тихо.

— Я знаю.

— Не за браслет. За то, что я видела твою спину и не отвернулась.

Он поднял голову. В правом глазу у него лопнул сосуд, и белок был розовым, но смотрел он ровно.

— Я не возьму у тебя спину обратно, — ответил он.

— И не надо. Бери у Маркуса. Утром.

Ларс кашлянул.

— Илана Форд, — начал он, и голос у него был не чиновный, а человеческий, — если вы пойдете к Маркусу с этим браслетом и с моей подписью, палата откроет дело против дома Вейсс. Но палата откроет дело и против вас, потому что вы лечили без подтвержденной свободы.

— Я знаю, — сказала я.

— Тогда зачем?

— Потому что утром Олли проснется с тем же рисунком, что у тебя на спине. И если я сейчас не встану между ним и Маркусом, его рисунок дойдет до сердца.

Марта поставила на стол три кружки, пар от них поднимался ровными столбами. Я взяла одну, поднесла к губам Роана.

— Пей.

Он послушался. Глоток был тяжелым, у него дрогнула шея. Я поставила кружку обратно, вытерла ему подбородок полотном и вдруг поняла, что делаю это так, как делала для Тиса, когда у него в три года был жар. Я отдернула руку, но Роан уже поймал мои пальцы и держал, не сильно, просто держал.

— Не уходи сегодня, — сказал он.

— Я никуда не ухожу. Я хозяйка этого дома.

— Я не про дом.

Я посмотрела на него. Он был бледен, глаза запали, на скулах красные пятна, и в этом лице я впервые увидела не инспектора и не соперника, а мальчишку, у которого на глазах сожгли брата.

— Я буду здесь, — ответила я. — Но руку я заберу.

Он разжал пальцы. Я отступила на шаг, вытерла руки о передник и повернулась к столу. Браслет Роана лежал между ножницами и баночкой, тонкий, тусклый, и я поняла, что не положу его в коробку с остальными. Этот браслет принадлежал живому мужчине, а не мертвому ребенку.

Я взяла чистый лист из стопы Марты, достала из кармана передника огрызок карандаша и написала три строки. Почерк у меня был корявый, я не привыкла писать не ожоги.

«Браслет № 2 принадлежит Роану Келю, инспектору короны, род Кель, совет рода. Открыт лечебным касанием целителя Иланы Форд без подтвержденной свободы. Свидетели: Ларс Вельт, поверенный палаты опеки; Марта Зейн, экономка приюта. Браслет передан Ларсу Вельту для приобщения к делу».

Я положила лист перед Ларсом.

— Подпиши.

Он посмотрел на лист, на меня, на браслет.

— Если я подпишу, я подпишу и против вас.

— Подписывай.

Ларс взял перо, обмакнул в чернила, помедлил и расписался. Почерк у него был мелкий и аккуратный, как у человека, который привык ставить подпись под чужими долгами.

Я забрала лист, сложила вчетверо и убрала в карман передника, к платку Роана. Два документа в одном кармане: мой долг палате и его долг мне. Я посмотрела на часы на стене — Нора подавала время по часам. Без четверти четыре. До утра оставалось четыре часа, и я знала, что не усну.

— Марта, — сказала я, — буди Ларса в шесть. Мне нужен чистый лист, печать палаты и его подпись под протоколом осмотра браслета.

— А Роан? — спросила Марта.

Роан уже лежал на лавке, голова на свернутом полотне, глаза закрыты. На скулах у него проступила синева, и я поняла, что он уснул раньше, чем я договорила.

Я накрыла его вторым полотном, подоткнула под бок, чтобы не застудил спину, и села на табурет напротив. Ларс тихо убрал перо в портфель и посмотрел на меня.

— Вы не спали ночь, — сказал он.

— Я не спала три ночи.

— И все равно пойдете к Маркусу?

— Именно поэтому и пойду. Если я посплю, я проснусь и струшу.

Я взяла кружку, отпила. Отвар был горький, с медовой ноткой, и я впервые за эту ночь почувствовала вкус. В кармане у меня лежали два документа, на столе лежал браслет живого мужчины, а на лавке у печи спал человек, который заплатил за чужих детей правом выбрать себе жену. Я допила отвар, поставила кружку и осталась сидеть, пока в окнах не посветлело.

Свет в окнах пробирался медленно, будто боялся дома. Я сидела на табурете и смотрела, как из-за кряжа тянется мокрая полоса, и думала, что в это время года рассвет пахнет снегом и подгоревшей кашей. Каша на плите уже подгорела. Марта, не открывая глаз, потянулась к печи, сняла чугун, поставила на стол и снова задремала, положив щеку на руку. У нее на пальцах засохла мазь, под ногтями забилась мука, и я впервые подумала, что экономка приюта пахнет тем же, чем пахнут мои руки.

Ларс Вельт уснул прямо на лавке,