Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

портфель прижат к животу, перо зажато в кулаке так, что костяшки побелели. На щеке у него остался отпечаток тесьмы от подушки, и я поняла, что этот чиновник впервые за свою канцелярскую жизнь увидел, как с живого человека сходит украденное имя, и теперь не знает, в какую графу это вписать. Я поправила ему ворот, чтобы не застудил горло, и он не проснулся.

Роан лежал напротив, на второй лавке, голова на свернутом полотне, руки вдоль тела. На скулах у него проступила синева, и в этом лице я впервые увидела не инспектора и не соперника, а мальчишку, у которого на глазах сожгли брата. Полотно съехало с правого плеча, и я подошла, поправила, прижала ладонью. Под тканью его кожа была холодной, и это меня испугало сильнее, чем кровь.

— Сейчас.

— Ты мне должен, — сказала я тихо.

— Я знаю.

— Не за браслет. За то, что я видела твою спину и не отвернулась.

— Я не возьму у тебя спину обратно, — ответил он.

— И не надо. Бери у Маркуса. Утром.

Ларс кашлянул.

— Я знаю, — сказала я.

— Тогда зачем?

— Пей.

— Не уходи сегодня, — сказал он.

— Я никуда не ухожу. Я хозяйка этого дома.

— Я не про дом.

Я посмотрела на него. Он был бледен, глаза запали, и в этом взгляде я прочла то, что он не умел сказать словами.

— Я буду здесь, — ответила я. — Но руку я заберу.

Я положила лист перед Ларсом.

— Подпиши.

Он посмотрел на лист, на меня, на браслет.

— Если я подпишу, я подпишу и против вас.

— Подписывай.

Ларс взял перо, обмакнул в чернила, помедлил и расписался. Почерк у него был мелкий и аккуратный, как у человека, который привык ставить подпись под чужими долгами. Я забрала лист, сложила вчетверо и убрала в карман передника, к платку Роана. Два документа в одном кармане: мой долг палате и его долг мне.

Я посмотрела на часы на стене. Без четверти четыре. До утра оставалось четыре часа, и я знала, что не усну.

— А Роан? — спросила Марта.

Роан уже спал, голова на свернутом полотне, глаза закрыты. На скулах у него проступила синева, и я поняла, что он уснул раньше, чем я договорила. Я накрыла его вторым полотном, подоткнула под бок, чтобы не застудил спину, и села на табурет напротив.

— Вы не спали ночь, — сказал Ларс.

— Я не спала три ночи.

— И все равно пойдете к Маркусу?

— Именно поэтому и пойду. Если я посплю, я проснусь и струшу.

В шесть я разбудила Марту сама. Она встала тяжело, крякнула, потерла лицо и пошла ставить чайник, не спрашивая зачем. Ларс Вельт поднял голову, увидел меня и сразу полез в портфель за чистым листом. Печать палаты он положил рядом, и металл тускло блеснул в утреннем свете. Я подвинула браслет к его локтю, чтобы он не тянулся через стол.

— Протокол осмотра, — сказала я. — Браслет № 2, оловянный, с гравировкой еловой ветви и звезды, совпадает с ожогом на спине владельца. Владелец установлен лечебным касанием. Записано со слов целителя Иланы Форд при свидетелях.

Ларс записал, не переспрашивая. Подал мне лист на подпись. Я расписалась той же рукой, которой ночью держала его за руку, и подумала, что это и есть цена: одно и то же движение, одна и та же чернильница, и разница только в том, под чем я ставлю имя — под протоколом или под собственной свободой.

— Теперь к Маркусу, — сказала я и пошла будить Роана.

Я толкнула дверь спальни на первом этаже, где Роан спал на узкой койке, и не стала стучать. В комнате пахло холодной шерстью и травами, подушка была примята с одного бока, и я поняла, что он ложился только на левый, потому что правый бок у него горел от ожога, который я теперь знала по имени.

— Роан.

Он открыл глаза сразу, будто и не спал. Сел, провел ладонью по лицу и спросил:

— Который час?

— Семь. Пора.

Я подала ему рубашку со спинки стула. На ткани осталось бурое пятно, и он не стал его разглядывать. Надел через голову, застегнул не глядя, и я заметила, что пуговицы он теперь продевает медленнее, чем в первый день. Спина давала знать.

— Ларс готов?

— Ларс давно готов. Он ждет у крыльца с твоим браслетом и протоколом.

Роан посмотрел на меня.

— Ты идешь со мной?

— Я иду с тобой к Маркусу Дейну. Не к Маркусу-наставнику, не к чиновнику. К человеку, который продал двенадцать имен и попытался сделать мою руку соучастницей.

Он кивнул, встал, прижал локоть к боку — там, где ожог. Я заметила этот жест и не подала виду. На пороге он обернулся.

— Если он откажет вернуть имена, ты пойдешь в малый совет?

— Если откажет, пойду в малый совет с твоей спиной и подписью Ларса. Пойдешь со мной?

— Пойду.

— Ты знаешь, что это значит?

— Знаю. Род Кель лишится голоса в собственном совете. Я платил уже печатью, теперь заплачу именем.

Я остановилась. Он сказал это ровно, как отчет, и в этой ровности было больше правды, чем в любой жалобе. Род Кель давно не имел мужчин, которые умели считать свою цену. Теперь будет иметь на одного меньше.

— Мне жаль, — сказала я.

— Мне тоже.

Мы вышли на крыльцо. Утро было сизым, с реки тянуло холодной водой и дымом. Ларс Вельт стоял у калитки, в руках портфель и свернутый вчетверо протокол. Он был бледен, под глазами легли тени, и я впервые подумала, что у этого мальчика, кроме должности, есть еще и мать, которая ждет его к обеду.

— Ларс, — сказала я. — Если послезавтра наблюдатель не приедет, мы все трое будем без места.

— Знаю.

— Тогда зачем ты здесь?

Он помолчал, переступил с ноги на ногу и ответил негромко:

— Потому что в протоколе моя подпись. Если я уйду, подпись останется.

Роан положил ему руку на плечо, коротко и тяжело, и мы тронулись.

Дорога до палаты занимала сорок минут пешком. Молчали всю дорогу. Роан шел по правую руку, Ларс по левую, я посередине, и мой саквояж с кольцом и футляром оттягивал плечо. В палате пахло сургучом и жареной рыбой из соседнего трактира, и в этом запахе я узнала тот же запах, которым пахло письмо об увольнении. Маркус Дейн принимал в кабинете на втором этаже, где окна выходили на площадь, чтобы каждый проситель видел, кто его слушает.

Секретарь, молодой парень с пером за ухом, узнал Роана и вытянулся.

— Инспектор Кель,