Сон-да-Ветер 2 - Александра Глазкина
— Откуда это у вас?
Хозяин опускается передо мной на колени, тянет руку к гребню. От его успокаивающей сдержанности не осталось и следа: руки дрожат, в глазах лихорадочный блеск.
— Вы позволите? — спохватывается он.
Вертит в руках гребень, подносит к огню, разглядывая царапинки и пустующее от камушка гнездо.
— Откуда это у вас? — повторяет он. — Кто вам его дал?
— Не дали, это случайная находка.
И я, сбиваясь от непонятного волнения, пересказываю ему историю посещения перевала и то, как я едва не обрушила башню. У мужчины опускаются плечи, и он горько вздыхает. Явно не то ждал он услышать. Он протягивает мне гребень обратно, и руки его дрожат.
— Простите, я, должно быть, ошибся!
Я не решаюсь спрашивать, что все это значит, столько отчаяния таится в его голосе, а я ведь и впрямь рассказала все, что знала. Я наклоняюсь, чтобы сказать ему что-то утешающее, но в этот миг его глаза вновь вспыхивают.
— А это? Это тоже случайная находка?!
Я в испуге хватаюсь за золотой медальон, внутри которого скрыт стихийный амулет, но понимаю, что мужчина смотрит не на него, а на аквамарин. Я уже видела подобные кулоны на встреченных жителях западного побережья, но они, как правило, просто цеплялись на цепочку. Мой же вставлен в витиеватую оправу, какой я не видела ни у кого. И сейчас настает мой черед волноваться, ведь история аквамарина известна мне.
— Вам...вам знакома эта вещь? — спрашиваю я.
— Я могу ошибаться, но...когда-то подобное украшение я передал...близкому человеку...откуда он у вас?
— Мне подарила его мама...
Мужчина пристально вглядывается в мое лицо, губы его дрожат
— И мать твою зовут...
— Нира... — произносим мы одновременно...
Ох, возможно ли такое! Но тогда, выходит...мы плачем и смеемся, путаемся в вопросах и признаниях. Ринадо, мой чудом выживший дед, оттягивает ворот рубахи, демонстрируя старый кривой шрам, пересекающий его горло. Он выжил, выжил тогда, во время нападения на его караван. Ах, как жаль, что не знает об этом мама! Я же уверяю его, что мама жива и здорова, рассказываю о нашей семье, избегая в последний момент упоминания об иномирье. Пока в моей голове не укладывается, что это — мой дед, родной по крови человек, но мысль о череде случайностей, связавшей нас, наполняет меня благоговейным трепетом.
Оказывается, Ринадо смог вернуться за перевал, но уже после катастрофы стихий. Узнал, что дочь, несмотря на ее статус жрицы, отправили в жены Смотрителю, а жена уплыла по лунной дороге. Он все равно много лет пытался их разыскать, и лишь пару лет как смирился со своей потерей. А тут вдруг я! Мы, наконец, решаемся обняться, неловко, смущаясь и смеясь одновременно.
— Довольно! — внезапный крик наполнен такой ненавистью и болью, что мы вздрагиваем.
Женщина стоит, вцепившись в столешницу так, что костяшки пальцев побелели.
— Довольно! Отдай ему камень! — приказывает она, и, несмотря на весь абсурд происходящего, я не осмеливаюсь ей отказать.
Ринадо, изумленный не меньше, чем я, покорно принимает кулон. А женщина протягивает ему кремень и говорит.
— А теперь, ради темной луны, разбей его!
— Но...я не понимаю...
— Разбей же! — кричит она, задыхаясь от ярости, и волосы плещутся по плечам.
Ринадо под гипнотическим блеском ее безумных глаз кладет аквамарин на стол и, размахиваясь, бьет, так, что летят крошки. На мгновение его пальцы окутывает бирюзовое свечение. Перетекая, взбирается по руке на шею и, вспыхивая ореолом вокруг головы, исчезает. Ринадо зажмуривается и трясет головой, а потом он обводит комнату растерянным взглядом, словно не понимая, кто он и зачем очутился здесь. Женщина, выпрямившись, твердо встречает его взгляд.
— Акве? Но как? Но зачем?
— Зачем? Ты спрашиваешь меня? Ради тебя я готова была отступиться от клятвы стихиям! Я готова была истратить всю новую силу, чтобы увериться в твоей гибели и смириться с ней! В поисках тебя я потратила пятнадцать лет своей уже человеческой жизни, исходила все побережье и все срединные земли! И что? Да, я нашла тебя! И ты даже снизошел, принимая мое внимание, просто потому, что так удобно! Что приятно возвращаться, а тебя ждут, заботятся, бегут с подношениями! Но за этот год обретения я стала еще более несчастной, ведь ты ни на минуту не забывал о своих близких! Даже утраченные навсегда, они занимали в твоем сердце намного больше места, чем я, живая и близкая! Я не могу так больше! Не могу длить этот обман, надеясь, что когда-нибудь ты полюбишь меня! Так вспоминай, вспоминай же, Векку, не Ринадо, моряк и сын моряка, почему тебя всегда так тянуло к воде. Я дарю тебе самый щедрый дар — память, сожаление об утрате которой едва не привела тебя к смерти! Вспоминай и то, как я на коленях умоляла тебя о любви, а ты молчал, как молчишь и сейчас! Ну!
— Акве! — потрясенно повторяет дед.
И я не выдерживаю, потому что между этими двумя сейчас столько боли, страстей и отчаяния, ни одна стихия не выдержит! Здесь нет места свидетелям! Я выбегаю в ночь и спешу наугад, пока не влетаю прямо в надежные объятия Дэгу.
— Селина?! Что случилось?
— Где вас носит, черт возьми! — я захлебываюсь слезами.
— Мы обошли деревню, решили все-таки попытать счастья с покупкой новой лодки, чтобы не обременять Ринадо, но что случилось? Что с тобой?
— Там...он...
Дэгу бросается к дому, но я удерживаю его.
— Нет, не ходи туда пока!
Я рассказываю им все, что узнала за этот вечер, и Дирк присвистывает.
— Ну, прямо как в сказаниях о найденной семье! Таких историй много поют в последние годы.
— Дирк, — одергивает его Дэгу, — для Селины тут нет ничего забавного.
— А что я такого сказал? — сразу ощетинивается Дирк.
Я, не таясь, прижимаюсь к Дэгу, словно желая напитаться его уверенным спокойствием. Плевать мне сейчас на все недомолвки, мне так нужна его близость! Не знаю, что потрясло меня больше: встреча с дедом или откровения Акве. Вот, значит, что сталось с водной смотрительницей после отречения! Каково же ей сейчас? Теперь мне понятна ее неприязнь, ведь Ринадо так радушно принял нас, чужих, в то время как ее появление воспринял как должное...
Дэгу осторожно обнимает меня,