Сон-да-Ветер 2 - Александра Глазкина
Ринадо не выходит. Подозреваю, он вообще забыл о нашем существовании. Дэгу, откашлявшись, говорит тихо:
— Если ты еще не успела, не говори ему пока об истинной цели нашего путешествия. Теперь он будет больше интересоваться твоей жизнью, но вряд ли стоит раскрывать ему правду. По крайней мере, пока что-то не решит князь.
Я догадываюсь, что кроется за его словами. Дело не только в тайне. Если уж Ринадо много лет был пленником Акве, ему не меньше нашего известно о Смотрителях. Но он — еще один человек, который привязывает меня к этому миру. Сам Дэгу, а теперь еще и давно потерянный родственник… Смогу ли я отказаться от мысли о возвращении, если пойму, что в этом чужом мире я становлюсь своей? И как это повлияет на мою миссию? К тому же, Ринадо вполне может воспротивиться тому, что его чудом обретенная внучка должна подвергаться опасности.
В то же время я чувствую, как во мне поднимается волна возмущения. Что бы ни решил Сивинд, я не готова так просто отказываться от деда! Не знаю, чем закончилось объяснение с Акве, но сейчас я намерена воспользоваться случаем и подробно его расспросить о прошлом, о маминой юности, о бабушке, о которой я вообще ничего не знаю. Поэтому ничего не говорю Дэгу.
— Что-то долго он не показывается, — подает голос Дирк.
Я вскакиваю, охваченная тревогой. Кто знает, на что способна Акве в порыве гнева? Стихийной силы она давно лишена, но там, на столе, оставался нож… Дэгу и Дирк спешат за мной, но в доме все тихо. Ринадо сидит за столом, опираясь на одну руку, а другой водит по столешнице, разгребая осколки, оставшиеся от аквамарина.
Мужчины деликатно уходят в самый дальний угол, а я осторожно подсаживаюсь к деду.
— Как ты? — спрашиваю тихо.
— Сложновато, — невесело усмехается он. — Для одного вечера с событиями перебор. Твое появление. Признание Акве. Теперь еще и память за двадцать лет жизни, которая будоражит и требует внимания. Что-то я совсем запутался, девочка. Такова жизнь: радость и горечь идут рука об руку. Прости, наверное, сейчас из меня никчемный собеседник. Я повезу вас к побережью, и в пути уж мы наговоримся, а пока всем нам нужно отдохнуть.
— Ты что-то решил? — осторожно спрашиваю я.
— С Акве? Не знаю. Конечно, ее признания… но я и сам хорош. Она права, пусть даже не зная, что нас связывало в прошлом, я принял ее внимание, как должное. Она приехала сюда больше года назад. Ну, познакомились по-соседски, она стала меня угощать, одежду чинить. Я помогал ей по дому, уловом делился. Тут женщин мало, я знаю, к ней уже не раз сватались, а она отказывала. Я же малодушно закрывал глаза на то, что она ждет от меня решительных действий. Но в мои года о чувствах-то и говорить смешно, но я счел это нечестным — просто жить вместе лишь потому, что так удобно. Я же знаю, что не могу дать ей то, чего она хочет. Но и отказываться не стал.
— Она ведь обманула тебя, лишила памяти. Даже когда вы вновь встретились, промолчала!
— Это не оправдывает мое собственное поведение. Эх, что теперь.
Дэгу неслышно приближается к нам, осторожно тянет меня за рукав. Я позволяю ему увлечь себя на кровать, и сейчас никого не смущает то, что он устраивается рядом.
— Не трогай его сейчас, — шепчет он мне в ухо. — Под луной правде места нет, дождемся солнца.
Ринадо еще долго сидит за столом. Если бы не мы, понимаю я, он бы, наверное, напился. Потом он возится по дому: приносит Дирку отвар, снимающий боль; подбрасывает дров в камин, убирает со стола посуду. Простые действия, всегда успокаивающие растревоженную душу. Потом гасит лампу, и дом погружается в тягостную тишину. По потолку бродят тени, отбрасываемые огненными бликами. Я замираю, слушая размеренное дыхание Дэгу рядом. Мы-то между собой ничего не решали и ни о чем не говорили, но что-то изменилось. Сейчас это не игра на публику. И не жалость, проявленная ко мне, чтобы утешить. Он что-то решил, и это наполняет меня волнительным ожиданием.
Только приблизившись к лодке Ринадо, я понимаю, как нажился торговец, которому досталась повозка с нашими пожитками. То утлое, грязное суденышко — не чета этому надежному судну, где отполирована каждая деталь, все покрашено, просмолено, выдраено до блеска. Сразу видно, с какой любовью хозяин заботится о своей лодке.
Погода, по-прежнему, не располагает к пути: серое небо, мелкий дождь, ветер, но медлить нельзя. Из-за вчерашнего случая с порождением мы и так потеряли целые сутки. К тому же, как утверждает Ринадо, приближается сезон дождей, и тогда по реке двигаться будет опасно. Это основное русло, заполненное торговыми судами, регулярно чистят от последствий стихии. А протока предоставлена сама себе, рыбаков не заботит территория, выходящая за пределы зоны их промысла.
Мы стоим на причале, пока Ринадо разговаривает с Акве возле своего дома. Честно, после вчерашнего я не ожидала ее увидеть, но не мне решать. Я нетерпеливо тереблю шнур, на котором подвешен кошелек, и вдруг вспоминаю про письмо! Так и есть, ни монет, ни жемчуг не пострадали от проникновения в кошелек влаги, флакон с зельем в металлической оплетке уцелел после моего отчаянного рывка ползком по камням, а вот письмо размокло, чернила расплылись — ни единого слова не разобрать. Досадую на саму себя за то, что не хватило ума упрятать его надежнее, но теперь-то что!
Дирк топчется в нетерпении, баюкая сломанную руку, надежно укрепленную в повязке. Дэгу пристально вглядывается вдаль, где протока поворачивает на север. Я чищу кошелек от налипших кусочков письма. А Ринадо все о чем-то говорит с Акве. Наконец, и он подходит, а Акве остается стоять, опираясь на раскрытую дверь его дома.
— Что-то решили? — в конце концов, на правах родственницы, я имею право задавать неудобные вопросы.
— Я еду с вами, — отвечает Ринадо, — не знаю, вернусь ли. Мне нужно