Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Утро началось с пустоты.

Не с крика, не с кошмара, не с резкого пробуждения от дурного сна — нет. Сначала Зоря просто медленно выплывала из тяжёлой, мутной дремы, в которой ещё оставались клочья ночи: вода, белёсый огонь обряда, чёрный силуэт пса на берегу, ледяной шёпот, въевшийся в память. Тело было тяжёлым, как после лихорадки. Каждая мышца ныла тупо, глубоко, будто она всю ночь не ворожила, а таскала на спине камни. Правая рука отзывалась особенно неприятно — тонкой холодной болью вдоль запястья там, где её хлестнула Марьина нить.

Но по-настоящему Зоря проснулась только тогда, когда, ещё не открыв до конца глаз, по привычке потянулась в сторону.

И коснулась не тёплого живого тела. А смятой, уже остывшей ткани. Глаза она открыла сразу.

На соседней лавке лежало скомканное одеяло. Подушка была примята — ещё хранила след головы, и от этого почему-то становилось только хуже. На ткани виднелась складка от плеча, тёплый отпечаток недавнего присутствия, но самого Яра не было.

Никого. В груди у Зори мгновенно, резко и неприятно провалилось всё вниз, словно пол под ней на миг исчез. Сердце ударило так сильно, что отдало в горло. Она села слишком быстро. Мир качнулся. В висках кольнуло.

— Нет, — выдохнула она в тишину комнаты.

Сон слетел мгновенно, как от пощёчины. Пустая лавка. Тишина. Открытого холода от двери нет, значит, ушёл не только что. И никто её не разбудил.

Мысли хлынули разом, бессвязные и злые.

Опять полез куда-то один. Пошёл во двор, потерял сознание. Пошёл к реке, потому что идиот. Пошёл в лес, потому что ещё больший идиот. Пошёл "просто пройтись", а сам едва держится на ногах. Упал. Кровь. Снова рана. Снова...

— Я убью его, — сказала Зоря уже вслух.

С печи раздался сонный, сипловатый от недосыпа голос Кузьмы:

— Кого именно? Мне нужно понимать, на чьей я стороне с утра.

Зоря обернулась так резко, что коса ударила по плечу. Домовой торчал из одеял только носом, глазами и всклокоченной макушкой. Но взгляд у него был уже слишком осмысленный для существа, которое якобы только что проснулось.

— Где Яр? — спросила она.

Кузьма моргнул. Потом ещё раз. Потом, не торопясь, приподнялся выше и поджал губы с таким видом, будто сейчас собирался сообщить нечто чрезвычайно очевидное.

— Во дворе, — сказал он.

Зоря застыла.

— Что?

— Во дворе, — повторил Кузьма с терпением мученика. — В том самом, который снаружи дома. С травой, ступеньками и прочими чудесами бытия.

— Почему он во дворе?

— Потому что у человека есть ноги и необъяснимая склонность ими пользоваться.

— И ты мне не сказал?

Кузьма оскорблённо вскинулся.

— А когда? Пока ты спала, нахмурившись так, будто во сне собиралась кого-то заколдовать? Я, между прочим, решил, что если хозяйка наконец уснула не сидя и не на ходу, то пусть спит.

Зоря уже шла к двери.

— Ты невозможен.

— Я заботлив, — донеслось ей вслед. — Просто в своей форме.

Она распахнула дверь и шагнула во двор, всё ещё злая, всё ещё встревоженная — и потому почти не готовая к тому, что увидит. Утро оказалось неожиданно ярким. После тяжёлой ночи всё казалось почти чрезмерно живым: солнце уже поднялось и лежало тёплым золотом на траве, на яблоневых листьях, на влажных досках крыльца; в воздухе пахло росой, молодой древесиной, дымком из трубы и чем-то ещё — свежей стружкой, сухой и сладковатой.

Она сразу увидела Яра.

Он сидел у сарая на перевёрнутом чурбаке, боком к ней, чуть сгорбившись над работой. На нём была только чистая рубаха с закатанными рукавами; ткань натянулась на плечах и между лопатками там, где он чуть подавался вперёд. Руки — большие, сильные, ещё не до конца отощавшие после раны, но всё же заметно напряжённые — двигались медленно и уверенно. В одной ладони нож, в другой гладкая палка, с которой он срезал тонкую светлую стружку.

Солнце ложилось по его шее, по скулам, по запястьям. По линии предплечья, где под загорелой кожей перекатывались сухие сильные мышцы. По пальцам — длинным, крепким, с чуть загрубевшими костяшками, привыкшим не к тонкой работе, а к силе. Рубаха, свободная на груди, всё равно не могла скрыть, какой он — широкий в плечах, тяжёлый, плотный, живой. Даже сидя, даже после раны, даже бледнее обычного, Яр оставался таким, о кого хочется не только спорить и злиться, но и опереться всем весом — просто потому, что выдержит.

И именно это Зорю разозлило ещё больше. Потому что минуту назад она почти успела представить его мёртвым. Рядом с ним, как маленький надутый воевода, стоял Кузьма и с важностью следил за процессом.

— Не-ет, — вещал домовой. — Ты опять стругаешь слишком просто. А я просил с достоинством. Мне нужна вещь, чтобы и в руках приятно, и на глаз солидно.

— Я делаю тебе колышек, — заметил Яр. — Не посох власти.

— Вот именно поэтому у тебя и нет размаха воображения.

Зоря остановилась посреди двора и молча уставилась на них. Яр поднял голову. Увидел её. И по тому, как у него едва заметно дрогнул рот, она сразу поняла: всё. Он понял. И что она испугалась, тоже понял.

— Доброе утро, — сказал он.

Голос после сна и ночного надрыва был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. У Зори внутри неприятно сжалось что-то совсем не злое.

— Нет, — сказала она.

Кузьма тут же обернулся и радостно развёл лапками:

— О, проснулась! А мы тут при деле.

— Вижу, — ответила Зоря. — Особенно отчётливо вижу.

Она подошла ближе. Чем меньше оставалось расстояния, тем яснее было видно всё, что успела заметить только краем глаза: как ему всё ещё трудно держать спину совсем прямо; как бледность не ушла до конца; как на шее у ключицы пульсирует жилка; как рубаха на боку, под повязкой, сидит чуть туже, чем должна.

Живой. Тёплый. Настоящий. И от облегчения ей захотелось одновременно ударить его и прижаться лбом к его плечу.

— Ты почему не в доме? — спросила она.

— Не хотел тебя будить, — ответил он.

— Поэтому решил тихо умереть на свежем воздухе?

— Я не умираю.

— Пока.

Кузьма немедленно поддакнул:

— Я за ним слежу. Почти профессионально.

Зоря даже не посмотрела на домового.

— Покажи бок.