Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Аяме провела следующий час как полководец, изучающий поле боя.

Она двигалась по саду неспешно, перетекая от группы к группе с той ненавязчивой лёгкостью, которую двор принимал за робость провинциалки — девушка из слабого дома, впервые при дворе, не знает, к кому примкнуть, бродит потерянно. Пусть думают так. Пусть видят то, что привыкли видеть: ещё одну бледную дочь обедневшего рода, которая ищет покровительства и боится сказать лишнее слово.

Они не видели, как работают её глаза.

Первая остановка — павильон дам из дома Хосокава. Три женщины: жена наследника, его сестра и какая-то кузина — Аяме не помнила имени, но помнила лицо из четвёртого круга. Тогда эта кузина была замужем за одним из советников двора и знала каждую сплетню в радиусе трёх кварталов. Сейчас — ещё не замужем, ещё молода, но язык уже остёр. Аяме подошла, поклонилась, была принята — снисходительно, как принимают бедную родственницу, которую неприлично прогнать.

— Тачибана-сан, вы ли это? Мы вас не видели в прошлом сезоне.

— Отец болел, — ответила Аяме, опуская глаза. Полуправда — отец всегда болел, каждый круг, каждый год. — Я рада, что в этом году смогла приехать.

Женщины обменялись взглядами — короткими, оценивающими. Лиловое кимоно: хороший шёлк, но перешитое — опытный глаз видел. Серебряная вышивка — элегантная, но не новая. Ни одного украшения в волосах, кроме простой костяной шпильки. Диагноз — бедна. Заключение — неопасна.

Аяме села рядом, приняла чашку сливового чая и слушала. Это было то, что она умела лучше всего — слушать. Пять жизней научили её извлекать из пустой светской болтовни крупицы настоящей информации, как золото из речного песка.

— ...а Фудзивара-доно в этом году требует расширения торговых привилегий для своего клана. Совет ещё не решил, но говорят, что Минамото-доно настроен против...

— ...слышали? Генерал Минамото отклонил три предложения о браке за последние полгода. Три! Дочь Хосокава, племянницу Асано и даже — говорят шёпотом — кого-то из императорского дома...

— Может быть, он предпочитает мужчин? — хихикнула кузина.

— Тише! — жена наследника шлёпнула её веером по руке. — Если его люди услышат...

Аяме пила чай, и лицо её не выражало ничего, кроме вежливого внимания. Но внутри — каждое слово ложилось на место, как фишка на игровую доску. Кацуро не женат. Отклоняет предложения. Конфликтует с Фудзивара по торговым вопросам. Совет расколот. Всё это она знала из прошлых кругов — но подтверждение в этом, живом, настоящем моменте было необходимо. Каждый круг начинался одинаково, но мелочи менялись — течения при дворе сдвигались, как русло реки после дождя. Нужно было убедиться, что карта верна.

Она поблагодарила женщин — мягко, с должной скромностью — и двинулась дальше.

Вторая остановка — у пруда с карпами, где группа молодых мужчин играла в поэтическую игру: один начинал строку, другой должен был закончить. Аяме не подошла — остановилась поодаль, у перил, якобы любуясь рыбами. Но слушала. Голоса — громкие, молодые, подогретые вином:

— ...а Минамото-доно сказал в Совете: «Если дом Фудзивара хочет торговать — пусть торгует. Но если хочет править — пусть сначала научится воевать.»

— Он так сказал?! При Тадамасе-доно?!

— При нём! Тот побелел, говорят, как сливовый цвет.

Смех — молодой, восхищённый. Аяме чуть улыбнулась. Кацуро Минамото не боялся создавать врагов. Это было либо безрассудством — либо силой, которая в безрассудстве не нуждалась. Пять жизней наблюдений подсказывали ей: второе. Он был достаточно силён, чтобы говорить правду в лицо — и достаточно умён, чтобы знать, когда эта правда работает лучше любой дипломатии.

Она чуть повернула голову — и увидела его.

Он переместился. Больше не стоял у мостика — теперь шёл по дорожке вдоль пруда, один. Офицеры остались где-то позади. Он двигался неспешно, с чашей в руке — тёмная фигура на фоне белых слив, и каждый встречный чуть отступал, чуть кланялся, чуть подавался в сторону. Не от страха — от уважения. Или от того инстинкта, который заставляет людей уступать дорогу тем, кто привык идти прямо.

Он направлялся к дальнему краю пруда.

К тому месту, где стояла Аяме.

Она не знала — случайность или нет. Скорее всего, случайность: он шёл вдоль берега, а она оказалась на его пути. Ничего больше. Он не мог искать её — он не знал её имени, не знал её лица. Три удара сердца на аллее — это всё, что было между ними. Для него — ничто.

Аяме осталась на месте.

Каждый мускул в её теле кричал: отойди. Растворись в толпе. Пусть пройдёт мимо. Но она приказала себе — остаться. Приказала телу — быть неподвижным. Приказала лицу — быть спокойным. Она стояла у перил, веер в руке, глаза — на воде. Рыбы кружили у поверхности, алые и золотые, бессмысленные и прекрасные.

Его шаги — тяжелее, чем у большинства придворных. Не грубые — просто другие. Шаги человека, привыкшего к земле под ногами, а не к полированному дереву дворцовых полов. Ближе. Ещё ближе. Аяме дышала — медленно, ровно, считая.

Он остановился у тех же перил — в трёх шагах от неё. Не рядом, но и не далеко. Поставил чашу на перила. Смотрел на воду — или делал вид, что смотрел.

Тишина длилась пять ударов сердца.

Потом — его голос. Низкий, ровный, без усилия:

— Карпы в этом пруду старше самого дворца, если верить садовнику. Он утверждает, что самому крупному — семьдесят лет.

Аяме подняла глаза. Он не смотрел на неё — смотрел на воду. Профиль — резкий, чёткий, как вырезанный из тёмного дерева. Тень от ресниц на скуле.

— Тогда они мудрее большинства придворных, — ответила она, и голос — к её удивлению — прозвучал ровно. — Семьдесят лет наблюдений из одного и того же пруда.

Он повернул голову — чуть, едва заметно. Уголок рта дрогнул — не улыбка, только намёк на неё. Тень тени улыбки.

— Мудрость — или заточение? Семьдесят лет в одних стенах — не каждый назовёт это жизнью.

Что-то в этих словах кольнуло Аяме — глубже, чем он мог знать. Шесть жизней в одних стенах. Шесть пробуждений