Измена дракона. Изгнанная с его наследником - Майкл Скофилд

— Эсмира.

Я попыталась подняться.

— Что?

— У ворот люди.

Сон сразу исчез.

— Чьи?

Тавия поставила лампу на стол.

— Пока не знаю. Но один из них спрашивал, не находили ли мы на тракте темноволосую женщину в дорогом платье.

Я медленно села, прижимая одеяло к груди.

Живот тут же отозвался болью.

— Они от Райгара?

Тавия взяла со стены арбалет.

— Вот сейчас и выясним.

За окном ударили в ворота.

Один раз.

Второй.

Третий.

Не просьба.

Требование.

Я прижала ладонь к животу и впервые за эту ночь поняла: северная дорога еще не закончилась.

Пять лет спустя я перестала вздрагивать от любого стука в ворота.

Почти.

Север приучал к вещам, которые в прежней жизни казались бы невозможными. К ветру, от которого трещали ставни. К ночам, когда за частоколом выли гармы, а люди проверяли засовы не один раз, а три. К тому, что хлеб нужно покупать заранее, потому что метель могла закрыть дорогу на неделю. К тому, что теплый дом был не уютом, а способом выжить.

Но главное, к чему приучал север, — никто не спасет тебя просто потому, что ты была когда-то чьей-то женой.

Здесь смотрели не на бывшие титулы. Смотрели на руки.

Мои руки умели вправлять кости, зашивать раны, снимать жар и вытягивать из тела черные следы драконьего огня. Не всегда. Не без цены. Но чаще, чем могли другие.

Поэтому к утру у моей лечебницы уже стояли трое.

Первым был старый рыбак с опухшим коленом. Он утверждал, что просто неудачно поскользнулся у пристани, но по синяку я поняла: снова подрался с младшим братом из-за лодки. Второй — мальчик-подмастерье с ожогом на ладони. Третьего привели под руки двое пограничников. Молодой, широкий в плечах, совсем бледный. На правой стороне груди у него расползались темные прожилки.

Я увидела их еще из окна кухни и сразу поставила чашку на стол.

— Тавия, у нас пламя.

Тавия Оррис, которая уже пять лет считала мой дом своим вторым домом, даже не повернула головы. Она стояла у печи и мешала в котелке густую травяную мазь.

— Родовое?

— Нет. Боевой ожог. Но глубокий.

— Тогда не стой у окна. Боевой ожог сам себя не вырежет.

В этом была вся Тавия. Ни тревоги, ни жалости, ни лишних слов. Если человек еще дышал, она работала. Если умирал — работала быстрее.

Я завязала волосы лентой, сняла с полки чистый передник и пошла в приемную.

Лечебница занимала первый этаж моего дома. Две комнаты для осмотра, большая чистая палата на четыре койки, кладовая с травами, полки с бинтами, умывальник, печь и отдельный стол для сложных случаев. Ничего дворцового. Никакого мрамора. Никаких родовых знамен.

Зато все было мое.

Каждая полка. Каждая занавеска. Каждая доска в полу, которую мы с Тавией меняли после весенней сырости. Каждая банка с высушенными корнями, каждая книга учета, каждая монета, отложенная на новый запас спирта.

Я открыла дверь.

— Проходите. Только не все сразу. Дайрен, если ты снова скажешь, что просто упал, я позову твою жену и спрошу у нее.

Старый рыбак виновато кашлянул.

— Госпожа Мира, да при чем тут жена...

— Значит, сначала пограничник. Ты подождешь.

Пять лет назад я вздрагивала, когда меня называли Эсмирой. Это имя принадлежало женщине, которую изгнали. Женщине, которая почти умерла в снегу. Женщине, чье кольцо осталось в ладони дракона.

Здесь меня чаще называли Мира Тавран.

Не ложь. Не совсем. Часть имени, которую я могла носить без боли.

Полное имя знали только Тавия, староста, священник при малой часовне и повивальная бабка, принимавшая у меня роды. Еще несколько человек могли догадаться, если умели сопоставлять слухи. Но северные люди ценили молчание. Иногда оно стоило дороже денег.

Пограничники помогли раненому лечь на стол. Он стиснул зубы и попытался удержаться сам, хотя его уже трясло от жара.

— Имя? — спросила я, разрезая на нем рубаху.

— Олдан.

— Где получил?

Один из его товарищей ответил вместо него:

— На заставе у Черного перевала. Задержали контрабандистов. У одного был огненный амулет. Дешевка, но заряд пришелся прямо в грудь.

Я отодвинула ткань.

Под кожей Олдана шли темные полосы. Они не кровоточили и не дымились, но от них тянуло сухим жаром, будто внутри тела застряла зола.

Плохой ожог.

Не смертельный, если начать сразу. Но если подождать еще день, чернота дойдет до сердца, и тогда останется только держать человека за руку, пока он уходит.

— Кто вас отправил ко мне?

— Капитан, — ответил второй пограничник. — Сказал, что госпожа Мира вытаскивала людей и не из такого.

— Капитан умный. А вы нет, раз везли его полдня без охлаждающих повязок.

Оба виновато опустили глаза.

Я вымыла руки настоем горькой коры, проверила ножи, щипцы, чистые полотна. Потом открыла шкафчик с флаконами. Отвар серебряника, настой спящей мяты, порошок холодного камня.

Олдан следил за мной мутным взглядом.

— Я умру?

— Пока нет. Но если будешь дергаться, я передумаю.

Он попытался улыбнуться. Не вышло.

Я развела порошок в воде, дала ему выпить половину. Вторую половину смешала с мазью и нанесла вокруг черных прожилок.

Ожог отозвался сразу. Темные линии сжались, будто их пытались втянуть глубже. Олдан выгнулся, товарищи схватили его за плечи.

— Держите крепче, — сказала я. — И не давите на грудь.

Из кухни показался Нарен.

Он стоял босой, в темной рубашке, волосы растрепаны после сна, глаза серьезные. Слишком серьезные для пяти лет. В руках держал деревянную кружку, из которой еще шел пар.

— Мама?

Я резко подняла взгляд.

— Нарен, я просила не входить, когда у меня больной на столе.

Обычно он спорил. Сегодня не стал.

Он смотрел на Олдана так, будто видел не грудь с ожогом, а что-то глубже.

— У него внутри огонь мерзнет, — тихо сказал сын.

В комнате стало очень тихо.

Пограничники переглянулись. Один даже ослабил хватку, и Олдан дернулся.

Я поставила флакон на стол с таким стуком, что оба мужчины снова прижали раненого.

— Нарен, выйди.

Он вздрогнул.

Я увидела это и сразу пожалела о тоне. Не о словах. О тоне. Нельзя было пугать ребенка за то, в чем он не виноват.

Но и позволять ему говорить такое при чужих было нельзя.

Он слишком рано начал слышать пламя.

Сначала я убеждала себя, что это детские выдумки. Потом он стал предсказывать, когда печь погаснет, хотя угли еще выглядели красными. Потом сказал Тавии, что у соседской девочки «жар не злой, а усталый», и к вечеру у нее действительно