Пламя - Наталия Джастер

— Нам нужно настоящее противоядие, — сказала я.

— Скорее процедура, чем противоядие, — поделился он. — По словам Джинни и придворного лекаря, то, что тебе нужно, требует лечения, проводимого кем-то, кто знает, как делать это эффективно. В противном случае процедура рискованна. Ты могла бы назвать это критическим, если это не будет сделано рукой эксперта — того, кто знаком с такими смертельными симптомами. — Голос Поэта стал решительным. — Оба уже в пути.

Противоядие. Рука эксперта.

Если оба были в пути, это должно было быть хорошей новостью. Выражение лица Поэта указывало на то, что так оно и есть. Но я снова вспомнила об этой высокой цене.

Чего это нам стоило? Кто ехал к нам?

А потом я поняла. Только один двор обладал навыками излечения самых смертельных недугов. И только один член королевской семьи был в этом мастером.

Один жестокий наследник. Один холодный принц.

Зима.

26

Бриар

— Только не он, — потребовала я, качая головой. — Только не Зима.

Поэт потер лицо.

— Все уже сделано, сладость. Без его помощи я рискую потерять тебя. А это недопустимо.

— Ты не знаешь, каков он.

Шут откинулся на спинку кресла и уставился на меня, ожидая продолжения. Снаружи листья дрожали под утренним бризом, и этот шелест отчетливо разносился по дворам. Я заколебалась, затем отвела взгляд, сфокусировавшись на ленточном браслете Поэта.

Было несправедливо судить о человеке, с которым я встречалась лишь однажды. Точно так же было бы неправильно воспринимать слухи и сплетни как истину, особенно будучи королевской особой. И если недавние события чему-то меня и научили, так это тому, что невозможно узнать истинное сердце правителя, не заглянув под маски. Я знала, каково это — быть осужденной, и поэтому я взвешивала свои мысли как можно более благоразумно, все время вспоминая тот единственный инцидент. Тот единственный раз, когда я встретила Принца Зимы.

— Мне было пятнадцать в тот единственный раз, когда он приезжал в Осень, — рассказала я Поэту. — Джерину было шестнадцать, но от одного лишь его взгляда у меня стыла кровь. Его молчание говорило о многом, а эти суровые черты лица пугали любого, кто осмеливался встретиться с ним взглядом. Но больше всего мне запомнилась безжизненность в его глазах, словно бесплодный пейзаж. Я не смогла уловить в нем ни единой эмоции; они так и не проявились даже когда… — Я поморщилась, затем подняла взгляд на шута. — Я видела, как он выпустил кишки человеку.

Лицо Поэта напряглось.

— Я бы спросил, было ли это самообороной, — подсказал он, читая по моему лицу. — Но у меня есть глаза.

— Это была публичная казнь. В качестве гостей на ней присутствовала Зима, включая королеву Сильвию и наследника Дории.

— Королевы Зимы привели ребенка смотреть на, блядь, смертную казнь?

— Нет, не приводили. Они возражали, но принц настоял на том, чтобы быть там. Даже тогда он был известен своим ледяным нравом, и они редко ему в чем-то отказывали.

— Мои родители тоже никогда не хотели, чтобы я присутствовала на таких вещах, когда была маленькой. Но в тот день наша нация требовала этого ради наших гостей. И хотя я отводила взгляд, принц — нет. А потом он попросил органы. Прямо там, у всех на виду.

Вспоминая об этом, я скривилась.

— Матушка и отец не могли отказать своим гостям. И вот мы смотрели, как этот будущий монарх, который еще даже не стал мужчиной, расчленяет заключенного, даже глазом не моргнув. Кровь, струящаяся по пальцам Джерина, ничуть его не смущала, но самое ужасное было то, что осужденный чудом был еще жив. Мы этого не понимали, пока он не издал звук.

— Но принц продолжал резать, продолжал пилить, пока человек не умер по-настоящему. В конце концов я цеплялась за матушку и отца, в то время как принц все еще сжимал свое лезвие.

— Блядский ад, — выругался шут.

Я немного пришла в себя после рассказа.

— Я понимаю, что помощь Зимы спасет мне жизнь. Понимаю, — признала я. — Но мне это не нравится, Поэт. Мы олицетворяем все, что ненавидит этот человек. Если он выпустил кишки осужденному дворянину в таком возрасте, на что он способен, будучи взрослым мужчиной? Да еще и против людей, которых он презирает? Когда меня лишили титула, а моя преданность ставится под сомнение, Джерин из Зимы спасет меня не больше, чем Риз. Так что же принц получит от помощи нам?

— То же самое, что получает любой правитель, торгуя с другой нацией, — ответил Поэт. — Природные ресурсы. Было нетрудно предложить ему ценные дары Осени для ученых и лекарей Зимы в обмен на его помощь. — И все же брови шута поползли вверх. — По крайней мере, это то, что он получает на поверхности. Но да, мы думаем об одном и том же. Как бы я ни был обязан ему за твое выживание, я предполагаю, что в качестве компенсации этот наследник потребует чего-то большего, чем зерно для закваски, когда прибудет сюда.

Я кивнула.

— Вопрос в том, чего именно.

— И готовы ли мы отдать это. — Губы Поэта дрогнули в предвкушении озорства и хаоса. — Или же этой принцессе и шуту придется усложнить жизнь этому бедолаге.

— Мы не можем его недооценивать. Лето агрессивно, а вспыльчивость Риза может заставить его драться неуклюже, как только мы найдем его слабое место.

— Так и сделаем.

— Но, в отличие от него, двор Зимы невозмутим, и королевы — единственное исключение из этого правила. Если то, что говорит континент о принце, правда, то он так же холоден и порочен, как и большая часть его нации. У него не будет уязвимых мест.

— У всех есть уязвимые места, — возразил шут. — Пока они остаются людьми.

Я задумалась.

— А если он не человек?

Не в сверхъестественном смысле. Скорее, с точки зрения совести принца.

В отличие от своих двоюродных бабушек-королев, Принц Зимы славился жестокостью, доходящей до злодейства. Оставляя в стороне его выдающийся интеллект и мастерство в медицине, слухи о ненависти Джерина к прирожденным душам могли сравниться только с его одержимостью теми жестокими методами, с помощью которых он с ними обращался. Термины вроде «эксперименты» и «пытки» были широко известны среди королевств. И хотя это вряд ли было удивительным, учитывая культуру науки в Зиме, я не могла отделаться от чувства, что будущий король Зимы доводил эти практики еще дальше, до ужасающего уровня.

Да простят меня Сезоны за то, что я осуждаю кого-то точно так же, как моя собственная нация