Пламя - Наталия Джастер

Его слезы капали мне на костяшки. Застряв между мольбой и плачем, он бормотал множество вещей. Мелодичные стихи, страстные мольбы, тайные обещания.

— Вернись ко мне, Ваше Высочество.

— Будь упрямой, сладость.

— Я люблю тебя, моя колючка.

Убежденность и тоска давили на обратную сторону моих век. Я так отчаянно хотела ответить. Но когда я пыталась это сделать, мой язык подводил нас обоих.

25

Бриар

Одеяла окутывали мои конечности. Мягкие потоки воздуха овевали меня, ветерок ласкал потрескавшиеся губы. Слова скапливались в горле, мучительно желая вырваться на свободу. Затем, все сразу, одно единственное высказывание прорвалось наружу, разрушив барьер тишины.

— Фениен, — пробормотала я; имя отозвалось эхом так же легко, как перышко.

Мои глаза распахнулись, и зрение мгновенно заполнилось им. Шут лежал, скорчившись в кресле, повернутом к кровати, а его голова запрокинулась назад в бессознательном состоянии. Его пальцы переплелись с моими, черные ногти были тщательно покрыты лаком. Утренний свет озарял точеные рельефы его профиля, покрывая его слоем охры.

Расплавленная жидкость потекла в мою грудь. Возможно, я умирала, и это могла быть галлюцинация. Или, может быть, я уже мертва, и вид его — иллюзорное последствие загробной жизни, похожей на жестокую шутку. Независимо от этого, этот образ стер любые оставшиеся следы боли. Пламя угасло, как и холод.

Осталось только одно ощущение, одна эмоция, связанная с этим мужчиной. Его грудь поднималась и опускалась во сне, рельеф мышц был обнажен под расстегнутой рубашкой и украшен рядами ожерелий.

Значит, он был настоящим, а я была жива. Даже сны не могли сравниться с реальностью этого зрелища.

Такой безупречно растрепанный беспорядок. Такой великолепный.

Мой равный. Мой шут.

— Мой Поэт, — выдохнула я.

Словно от удара молотком, Поэт вздрогнул и проснулся. Его веки распахнулись, эти радужки залили комнату спектром зеленого цвета, напоминающим бутылочное стекло. Его голова резко повернулась в мою сторону, и он рванулся вперед, чтобы склониться надо мной.

Облегчение смыло изможденное выражение с лица Поэта.

— Бриар, — прошипел он, сжимая мои пальцы одной рукой и обхватывая мое лицо другой. Скулеж сорвался с моих губ, когда его дрожащий рот захватил мой. Я схватила его за лицо и разомкнула губы, открываясь для настойчивых движений его языка; поцелуй был в равной степени сладким и пылким.

Не в силах усидеть на месте, Поэт отстранился и стал осыпать поцелуями мою челюсть, щеки, лоб, веки и подбородок.

— Блядский ад, Бриар.

С успокоенным вздохом я выгнулась навстречу ему. Поэт неверно истолковал движение и отпрянул, отпустив мой рот, стараясь не ошеломить меня. После минутного восстановления я облизала губы, лишь для того, чтобы обнаружить, что они потрескались и стали хрупкими, как кора. — Что… где… кто…

Несмотря на сдавленные слезы, лицо шута прояснилось, исказившись от веселья. — Едва в сознании, а уже требует фактов. — Он склонил голову набок, с тенью пережитого кошмара в глазах, но позабавленный. — Ты уникальное создание.

— Я не создание.

— Да, но ты им являешься. — Его большой палец погладил мою скулу. — Только кто-то с неземной силой воли мог выжить в последние три дня.

Я наполовину свесилась с кровати, восклицание вырвалось из моего рта.

— Три дня?!

— Тише, — произнес он, укладывая меня обратно.

— Я не создание, — повторила я, и истощение смягчило мой тон, когда я откинулась на гору подушек. — И я не буду тише.

— Я и не ожидал ничего, кроме неповиновения, но попытаться стоило.

— Я была без сознания три дня?

— Вечные Сезоны. — Смех вырвался изо рта Поэта, когда он откинул голову назад. — Твой здоровый хмурый вид. Женщина, только ты могла бы выразить возмущение тем, что стала непродуктивной, находясь на волосок от смерти.

Я наблюдала, как он пересел с кресла на кровать, а затем принялся взбивать подушки и фиксировать мою спину. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием моего детского лоскутного одеяла — наброшенного мне на колени — и криком сокола снаружи. Проведя инвентаризацию деталей своих покоев, от музыкальной шкатулки на тумбочке до случайных стопок книг, я возобновила изучение шута. Он сосредоточился на подушках слишком сильно для моего спокойствия, фиксируя все свое внимание на этой задаче.

Мои глаза следовали за каждым жестом Поэта, и я улавливала каждое невысказанное слово. Поскольку для него было редкостью что-то от меня скрывать, я нахмурила брови. Этот мужчина не столько отвлекал меня от правды, сколько отвлекал себя, чисто для того, чтобы сдержать свой гнев.

Сарказм, насмешки и флирт были защитными механизмами Поэта. Однако он не использовал ни одну из этих тактик, как будто они не сработали бы для него. Не в этот раз.

Затем я вспомнила. Затянувшийся привкус трав. Горечь сгоревшей листвы и дыма, смешанная со вкусами пряных груш и пикантной дичи.

— Они пытались отравить меня.

Поэт замер, затем его взгляд метнулся к моему.

— Да, — процедил он, его губы дернулись с намеком на гордость. — Ключевое слово здесь пытались.

Удивляться было бы нелепо. Кто из членов королевской семьи не жил с этой угрозой ежедневно? И все же потребовалось лишь одно мгновение, один кусочек, чтобы вывести меня из строя.

Придвинувшись вперед, я попыталась заправить волосы за уши. Мои пальцы наткнулись на толстое плетение, искусно уложенное. Это могла быть матушка, но самодовольное выражение лица Поэта, когда он любовался косой, подсказало мне, что это был не он.

— Ты заплел их, — поразилась я.

Поэт одарил меня кривой ухмылкой.

— Пусть никто не говорит, что Принцесса Осени не выглядит всегда наилучшим образом.

Мое сердце сжалось. Перебравшись к нему на колени, я оседлала талию Поэта, схватила его за лицо и притянула к себе.

Он отреагировал мгновенно, рванувшись вперед и захватив мой рот. Мы жадно дышали, выпуская обрывки воздуха между поцелуями, пока он не отодвинулся назад. Прочитав выражение моего лица, шут кивнул самому себе и встал, протянув мне ладонь.

С благодарностью я вложила свои пальцы в его и позволила ему отвести меня в библиотеку. Встроенные полки были заставлены книгами, наполняя комнату запахами старого пергамента и пергамента. Моя коллекция иллюминированных рукописей блестела в дневном свете, а последняя книга из моей любимой серии наконец-то стояла рядом с остальными частями.

Поэт выбрал эту зону не только потому, что она находилась ближе всего к спальне, и, следовательно, требовала меньше энергии. Да, в этом была доля правды. Но эта атмосфера была моей гаванью, приносящей мне тот уровень комфорта, который, как он и предполагал, был мне необходим.

К тому времени, как мы добрались до плюшевых кресел с высокой спинкой, я запыхалась. Поэт откинулся на спинку одного из сидений