Юленька и дракон. Дело вдовы Завадской - Адель Хайд

— А как долго? — спросила я, чем вызвала недоумение на лице Агриппины, да и тётушка с подозрением прищурилась, в отличии от Агриппины, понимая почему я спрашиваю.

— Не меньше трёх месяцев, а то и полгода, — ответил доктор.

А я откинулась на подушку и подумала: «Нет у меня этих трёх месяцев, через месяц та роковая дата, которую я видела у князя Северского.»

Доктор ушёл, его пошла провожать Агриппина, тётушка осталась со мной.

— Ох, Юленька, знала я, что енти драконы до добра не доведут.

Чтобы немного сменить вектор тётушкиных причитаний, я спросила:

— Тётушка, а откуда же у меня магия? Нешто в нашем роду у кого-то магия была?

Тётка замолчала, видно перебирая бусины памяти, я даже с трудом могла представить себе какой объём памяти у тётки в голове хранится, с учётом того, что она всё про всех знала, самые незначительные детали помнила, да ещё оказывается вот и историю рода пытается припомнить,

Тётка задумалась.

— Врать не буду, Юленька, — после минутного размышления сказала она, — так чтобы признавался кто магией-то обладал, а то может, и не было. А только дед твой… Знаешь, вот всё у него получалось. Вот никто не может договориться с купцом, а он пойдёт и договорится. Никто не может утихомирить буяна, а он пойдёт, и тот утихнет и смирным станет.

Пока тётка рассказывала, я подумала, что вполне вероятно, что в роду у Юленьки такая странная ментальная сила и проявлялась.

— Умер только рано, — продолжила тётка, и испуганно на меня посмотрела, — тоже вот сердце схватило. Вот только не знаю почему. Он же ведь, как ты, с драконами не общался, вообще старался от них подальше держаться. Но вот, знаешь, … горькую любил. А последние годы, прямо вообще, так любил, что в середине дня уже спал.

Тётка помолчала, а потом заговорила тише, с какой-то нежностью:

— Вот, может, оно и повлияло. А я маленькая была, подхожу к нему, а он мне говорит: «Не могу, Полюшка, — говорит, — всё слышу». А я возьми, да и спроси: «Что же слышите-то?» — «Какие все гадкие.»

— А потом попросил; «Посиди со мной, Полюшка».

— А мне так на улицу хотелось, но села, а он улыбался.

«Вот ты, — говорит, — дитя бесхитростное. А тоже ведь, сидишь рядом и думаешь: скукота-то какая, рядом со стариком мне сидеть. А всё равно мысли-то у тебя чистые. Ты ведь не думаешь о том, чтобы со старика чего урвать за то, что он посидеть предложил. А другие, Полюшка, так и норовят.

И так он будто и не мне рассказывает, глаза прикрыл:

«Всё бы им чем-нибудь разжиться, как будто весь смысл жизни в том. А того не понимают, что мы же голые в мир приходим, такие же и уйдём. Ой, Полюшка, стяжательство, вот самый страшный грех. Не убийство, не обжорство — стяжательство. Знаешь, ежели о денежках-то не думать, то они всегда будут. Может, и не огромные, но вот сколько тебе надо — столько всегда будет».

— Вот так вот он говорил, Юленька, — тётка тяжко вздохнула, как будто бы это воспоминание далось ей нелегко, — И знаешь, я ведь до сих пор вспоминаю, и так жалею, — тётка даже ладони к груди прижала, — так жалею, что не послушала я его тогда. Может, оттого и живу приживалкой.

И у тётки глаза вдруг увлажнились.

— Ты что плачешь-то, тётушка? — спросила я.

— Ой, Юленька, не оставляй ты меня, горемычную. Поживи! Я же вот только с тобой жить