Измена дракона. Изгнанная с его наследником - Майкл Скофилд

Райгар остановился у порога кухни.

Всегда так.

Даже спустя год.

— Войдешь или будешь украшать дверной проем? — спросила Тавия.

Он посмотрел на меня.

Я кивнула.

Только тогда он вошел.

Нарен заметил это, как замечал все.

— Ты можешь заходить, когда мама дома, — сказал он Райгару. — Она все равно скажет, если нельзя.

Райгар сел не сразу.

— Я помню.

— Просто ты иногда стоишь так долго, что каша стынет.

Тавия поставила перед ним тарелку.

— Вот. Ребенок сказал то, что взрослые вежливо обходили год.

Райгар взял ложку.

— Исправлюсь.

— Ты всегда так говоришь, — сказал Нарен.

Райгар посмотрел на него серьезно.

— Потому что все еще учусь.

Сын принял это с важным видом.

За год между ними не появилось того мгновенного тепла, о котором любят рассказывать в красивых историях. Нарен не бросился к нему с первого дня. Не стал называть отцом после спасения в Тарвене. Долгое время он говорил «Райгар» и держался рядом со мной.

Потом однажды попросил научить его держать драконье пламя в ладонях, не обжигая воздух.

Потом показал ему рисунок.

Потом разрешил проводить до ворот.

Потом спросил, почему у Райгара на груди остался шрам.

И только месяц назад, когда упал с низкой тренировочной стенки и разбил колено, Нарен, злой от боли и стыда, вдруг крикнул:

— Папа, не стой!

Райгар тогда не двинулся целую секунду.

Не потому, что не хотел.

Потому что это слово ударило сильнее любой магии.

Потом подошел, присел рядом и спросил:

— Можно помочь?

Нарен, всхлипывая, кивнул.

С тех пор слово появлялось редко. Осторожно. Не каждый день. Иногда Нарен снова называл его по имени, особенно когда злился. Райгар ни разу не исправил.

И за это я уважала его сильнее, чем за громкие признания в зале.

После завтрака пришли ученики.

Школа восстановления пламени начиналась с трех человек, а теперь у нас было девять постоянных учеников и еще двенадцать тех, кто приезжал на короткие курсы. Не только женщины. Не только жены драконов. Двое бывших военных, одна вдова из бокового рода, мальчик с редким слухом к печному огню, девушка из Ларна, которая оказалась способна вытягивать боевые ожоги не хуже меня.

Я не хотела больше, чтобы дар женщины становился поводом выдать ее замуж, спрятать в род или использовать как лекарство без права голоса.

Поэтому каждый ученик подписывал свой договор.

Не с родом.

Со мной.

Тавия ругалась на бумаги, но проверяла каждую строку. Вараста приезжала раз в месяц и пугала учеников тем, что называла их «поколением, которому повезло иметь меньше глупых жрецов». Дамир открыл при школе малый архив обрядовых ошибок — сухое название для места, где хранились истории тех, кого раньше заставляли молчать.

В этот день занятий не было.

Сегодня была новая клятва.

Не моя.

Не Райгара.

Род Кердан проводил первое открытое принесение защиты: закон, по которому ребенок с родовым даром не мог быть отнят у матери без доказанного преступления и внешнего суда. Это был длинный, сложный документ, за который Райгар год воевал с остатками Совета, храмом и половиной старых родов.

Он должен был подписать его сегодня.

Я должна была быть свидетелем.

Нарен — не должен был присутствовать.

Но хотел.

— Я хочу увидеть, как они обещают не забирать детей, — сказал он неделю назад.

Я пыталась отговорить.

Не из страха. Из желания сохранить ему обычный день.

Он ответил:

— Это не обычный день. Это из-за меня тоже.

Я сказала:

— Не из-за тебя. Ради тебя.

Он подумал и кивнул:

— Тогда тем более.

И теперь мы шли к малому залу резиденции втроем: я, Нарен и Райгар. Тавия шла позади с видом человека, который ждет от любого торжественного события минимум трех неприятностей.

Райгар шел не слишком близко.

Нарен сам взял его за руку у поворота к залу.

Не меня.

Его.

Я увидела, как Райгар не сразу сжал пальцы. Сначала дал сыну самому выбрать силу прикосновения. Потом осторожно ответил.

Малый зал был полон, но не давил. Здесь не было родового пламени в большой чаше. Только обычные светильники, стол с документами и открытые окна, через которые в комнату входил холодный воздух. Я настояла на открытых окнах. Слишком много важных решений в моей жизни принимали в залах, где нечем было дышать.

Кассана сидела слева. Увидев Нарена, она не подозвала его, только склонила голову. Он вежливо кивнул в ответ.

Дамир стоял у стола. Вараста — рядом с ним. Старуха выглядела довольной так, как могут выглядеть только люди, которые слишком долго ждали, когда чужая глупость наконец получит печать об исправлении.

Райгар подписал первым.

Без длинной речи.

Он сказал только:

— Род не имеет права называться защитой, если ребенку страшнее внутри его стен, чем за ними.

Потом поставил подпись.

После него подписали Дамир, Вараста, представители легионов, старосты трех северных поселений и две женщины, которые раньше не могли даже входить в такие залы без сопровождения мужа.

Я подписала последней как свидетель дела, с которого началось изменение закона.

Эсмира Тавран.

Рука не дрогнула.

Не потому, что имя больше не болело.

Потому что теперь оно принадлежало мне.

Когда все закончилось, люди начали расходиться. Нарен убежал к Варасте показывать новый способ удерживать пламя в деревянной палочке. Тавия пошла за ним, потому что «старые жрицы сами по себе опасны, а в сочетании с мальчиками — особенно».

Я осталась у окна.

Снаружи лежал двор, где год назад я впервые вернулась как целительница и увидела Миледу с моим браслетом. Теперь двор был другим. Или я была другой. Наверное, оба варианта.

— Можно подойти? — спросил Райгар.

Я не обернулась.

— Можно.

Он встал рядом. Не слишком близко. Между нами оставалось расстояние, которое мы оба научились уважать.

— Сегодня хороший день, — сказал он.

— Да.

— Я долго думал, стоит ли говорить с тобой сегодня. Чтобы не привязать просьбу к закону, к залу, к благодарности.

— Но решил все же говорить.

— Решил, что буду честен. А ты решишь, вовремя или нет.

Я посмотрела на него.

За год он изменился сильнее, чем можно увидеть по лицу. Раньше рядом с Райгаром всегда чувствовалась стена: власть, привычка контролировать, уверенность, что мир лучше работает, если он держит его в руках. Теперь стена не исчезла, но в ней появились двери. И он, по крайней мере, научился не считать каждую дверь своей.

— Говори, — сказала я.

Он достал из внутреннего кармана не кольцо.

Не браслет.

Не родовой знак.

Обычную тонкую ленту из темно-синей ткани. Без серебра,