Темнейшее искусство - Карина Халле
— Знаю, каково это, — тихо говорит он, и я понимаю, что он о Роэне. — Отвлекаться бывает прекрасно, но, когда это заканчивается, может ударить так сильно, что с ног собьёт.
— Просто кажется, что я должна быть там, — говорю я. — Она не всегда помнит, кто я, но знает, что есть кто-то, кто возвращается домой, и порой этого достаточно. А я не возвращаюсь и так за неё боюсь. Мне её так жалко, сидит там и…
— Поедем в следующие выходные, — быстро говорит он.
Смотрю на него.
— Школа…
— Школа, — криво усмехается он. — Ты о Карантисе, который вчера застал нас, когда мы рылись в его кабинете, и решил ничего с этим не делать и который, вполне возможно, заказал моё убийство? Об этой школе? Мне, по правде говоря, уже плевать, что они думают.
Что-то в груди отпускает.
— Ты правда поехал бы со мной?
— Да. Поехал бы.
— Мама не… с ней не всегда легко. То, какая она, может сбить с толку. С ней было трудно и до болезни.
— Я понял, — отвечает он. — И всё-таки хотел бы поехать.
Смотрю на него, потом на окно и тёмно-красное небо за ним: Кровотечение достигло позднеосеннего накала.
— Я единственная, кто у неё остался, — говорю я скорее окну, чем ему. — Знаю, она потеряла бы и меня, если бы не… не будь её, меня бы здесь не было. Но она не дала мне спасти их, и я так до конца и не…
Умолкаю, тру губы друг о друга.
— Она не дала тебе их спасти…
— Когда чума пришла в Фернхоллоу, я была там. Чувствовала её в воздухе, в земле, как чувствуешь бурю до её прихода. Знала, что с отцом и Мореной что-то не так, прежде чем они сами поняли. — Вдавливаю ноготь большого пальца в ладонь, лишь бы ощутить что-то другое. — Я пыталась до них дотянуться. Уже тогда умела, просто ещё недостаточно знала, чтобы всё сделать правильно, но пыталась. А мама подняла защитные чары, и я налетела на них, не смогла пробиться. — Вдыхаю. — Единственное по-настоящему ведьмовское, что она когда-либо сделала. Она держала чары, пока они умирали. Держала, чтобы я не смогла перейти, а я смотрела. Мне оставалось только смотреть, смотреть, как они держатся за руки, корчатся на земле и испускают последние страшные вздохи…
Слова отказывают мне, я большими глотками хватаю воздух, пытаясь продышаться. Баз кладёт ладонь мне на спину, успокаивающе гладит кругами.
— И она спасла мне жизнь, а её собственная сломалась, и я не могу злиться, потому что она была права, а они всё равно умерли.
В комнате слишком тихо. Прижимаю основание ладони к глазу, потому что плакать из-за этого не стану, хотя уже немного плачу — теми слезами, которые приходят без предупреждения, когда произнесёшь вслух то, что долго носила в себе.
Он притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь: лоб прижат к его челюсти, рука обнимает меня за плечи. Так и сидим, пока самое тяжёлое не проходит.
Через некоторое время он отстраняется и смотрит на меня, поднимает обе руки и медленно, бережно стирает слёзы с лица большими пальцами — с одной стороны, потом с другой. Я смотрю на него, он на меня, и в комнате всё замирает. Даже связующая нить словно успокаивается.
Его большие пальцы по-прежнему лежат у меня на лице. Никто из нас не шевелится.
Он меня поцелует?
Или это я сейчас поцелую его?
И тут он с отвращением морщит нос.
— Что, — спрашивает Баз, хмурясь, — это за запах?
Я ощущаю его сразу после этих слов: сладкий, приторный, с тошнотворной примесью — запах чего-то, что было живым и больше не живо, особая, ужасная гнилостная сладость смерти.
Тут же понимаю, что это.
Мы оба встаём, и я открываю дверь.
Коридор пуст. Настенные светильники горят ровно.
Здесь никого нет.
Но запах висит в воздухе, слабый и безошибочно узнаваемый, как след, оставшийся после того, как чьё-то присутствие исчезло.
Стоим в дверях, смотрим в пустой коридор и молчим.
Здесь был Пустой.
Глава
двадцать восьмая
БАЗ
Слизь на полу футах в шести от её двери, мазок у самого низа стены, тёмный, зеленовато-чёрный, чуть влажный на вид. Беру со стены свечу, приседаю и подношу пламя ближе, не касаясь слизи. Гнилостный запах смерти всё ещё держится.
— Вот доказательство, — говорит она, стоя за моей спиной. — Доказательство, что здесь был Пустой человек.
— Доказательство, — соглашаюсь я и выпрямляюсь.
Некоторое время мы стоим и смотрим. Больше ничего нет: ни скользящей по коридору тени, ни следов, ни намёка, откуда это пришло и куда ушло. Только мазок, запах и знание, что за её дверью что-то стояло.
Возвращаемся в комнату, и я ещё раз проверяю замок.
Ставлю свечу на прикроватный столик; мы садимся на кровать в тесноте и темноте и какое-то время молчим.
Не знаю, сколько мы уже вместе в этой комнате. Достаточно долго, чтобы её теснота перестала казаться странной; чтобы я знал, какой ящик заедает, и что она хранит среди зимней одежды лавандовые саше: запах вырывается всякий раз, как она открывает шкаф. Достаточно долго, чтобы лежать рядом с ней в этой постели стало обычным завершением каждого дня и чтобы я замечал за собой всё меньше мыслей об уничтожении связующей нити.
Она сидит, подтянув колени и положив на них подбородок; платье пышно вздымается вокруг, а сама смотрит в окно. Небо Кровотечения сегодня густо-бордовое, и чем дальше идёт сезон, тем больше в нём фиолетового; свет сквозь стекло окрашивает её скулы и изгиб горла.
Я протягиваю руку и убираю прядь с её лица; от такой беззащитности в её глазах у меня переворачивается сердце.
— Это из-за нити? — тихо спрашивает она.
Я хмурюсь.
— Что?
— Это. — Она слегка ведёт раскрытой ладонью между нами. — То, что ты этого хочешь. Из-за нити? Или потому, что чувствуешь себя мне обязанным за возвращение к жизни?
Некоторое время смотрю на неё, на то, как осторожно она держится, словно приготовилась услышать нежеланный ответ и решила, что примет его спокойно. Ясно одно: задать этот вопрос ей чего-то стоило.
— Я хочу тебя, — говорю я. — Только и всего. Хотел ещё до смерти, и нить тут ни при чём.
Она пристально