Темнейшее искусство - Карина Халле
Она садится, пододвигаясь к изголовью.
— Думаю, я заслужила право быть нетерпеливой. Ты меня такой видел, а я тебя — нет.
Встаю, чтобы снять брюки, ощущая её взгляд на коже почти физическим прикосновением. Когда стою перед ней голый, она не отводит глаз — откровенно рассматривает всё тело, не скрывая восхищения.
— Иди сюда, — говорит она с новой властностью в голосе, от которой жар скапливается у меня в животе.
Двигаюсь к кровати, но она поднимает руку, останавливая.
— Медленно, — велит она, и глаза темнеют. — Дай мне посмотреть на тебя.
— Что я говорил о твоей любви командовать? — спрашиваю с ухмылкой.
— Что обожаешь это, — отвечает она. Ничего подобного я не говорил, но она и так видит, что обожаю.
Я подчиняюсь, двигаюсь нарочито медленно, пока не оказываюсь у края кровати. Она протягивает руку, кончиками пальцев обводит линию бедра, потом спускается ниже и обхватывает мой член. От прикосновения дыхание сбивается.
— Какой твёрдый, — удивляется она скорее себе, чем мне. Проводит рукой раз, другой, сжимая ровно так, как нужно. Кулаки стискиваются у боков, пока борюсь с желанием податься ей навстречу.
Когда она наконец отпускает, я прерывисто выдыхаю. Она откидывается на подушки, приглашающе раздвигает ноги. От её вида — всё ещё раскрасневшейся после оргазма, с припухшими губами, разметавшимися по подушке волосами — у меня щемит в груди от чего-то большего, чем желание.
Забираюсь на неё, опираясь на предплечья. Она обвивает ногами мою талию, притягивает, пока я не ощущаю её жар.
Начинаю спрашивать:
— Ты уверена…
— Боже, да, — перебивает она, протягивая между нами руку, чтобы направить меня ко входу. — Не заставляй ждать.
Медленно вхожу в неё, давая телу время привыкнуть. Ощущение охватившего меня жара едва не лишает выдержки. В ней так тесно, так идеально, что приходится остановиться и опустить лоб к её лбу.
— Всё хорошо? — выдавливаю я напряжённым голосом.
В ответ она ведёт бёдрами, принимая меня глубже. Я стону; звук вырывается откуда-то из первобытных глубин. Начинаю двигаться, и мы находим ритм: маленькая кровать заставляет тесно прижаться друг к другу, её нога закинута мне на бедро, ладонью я обхватываю её зад, приподнимая. Влажные звуки наших движущихся вместе тел заполняют комнатку под скрип кровати и её прерывистое дыхание. Я тону во всём этом — в жаре и трении, в том, как идеально она обхватывает меня, — и слышу собственный низкий, грубый звук у её шеи. Она поворачивается к вибрации. Когда я стону снова, на этот раз глубже, чувствую, как она в ответ сжимается вокруг меня, тесно трепещет, грозя закончить всё слишком скоро.
Почти полностью выхожу, оставив в ней только головку члена.
Нужно собраться, взять себя в руки. Хотя самообладания мне часто не хватает, здесь мой ум затихает, и я хочу наслаждаться этим как можно дольше.
— Скажи, чего хочешь, — шепчу я.
Глаза её темны от желания.
— Ты знаешь, чего я хочу.
— И всё же скажи. Дай услышать.
— Жёстче, — говорит она резко, голодно, и слово бьёт прямо в член. — Хочу, чтобы ты был жёстче. Хватит так со мной нежничать. Я не сломаюсь.
Я отвечаю рычанием и врываюсь так сильно, что изголовье ударяет о стену, а её звук окончательно лишает меня выдержки. Задаю беспощадный темп; челюсть сжата от усилий сдерживаться, когда хочется лишь потерять себя в ней. Её ногти так впиваются мне в плечо, что останутся следы; боль возвращает к действительности, даёт сосредоточиться на чём-то, кроме того, как хорошо она обхватывает меня. Прижимаюсь ртом к горлу, ощущаю соль на коже, частые удары пульса под языком; мой пульс отвечает тем же.
Выхожу, и она издаёт протестующий звук, на который я намерен ответить. Поворачиваю её, держа за бёдра; она поддаётся, сразу понимая, и вот уже на коленях спиной ко мне. Веду ладонями вверх по позвоночнику и вынужден на миг остановиться, положив руки на её бёдра и склонив голову, просто подышать: не так-то просто справиться с тем, что чувствуешь при виде неё такой. Чувств слишком много. Думаю, можно ли от этого умереть. Могу ли я вообще умереть ещё раз?
Отгоняю эти мысли.
— Всё хорошо? — выговариваю я.
— Более чем, — отвечает она сдавленно.
Наклоняюсь, прижимаюсь ртом к задней стороне шеи, ощущаю вкус соли на коже и дрожь вдоль всего позвоночника. Потом устраиваюсь у входа. Когда вхожу под таким углом, она тихо, резко ахает: тело разом поддаётся и сжимается вокруг меня, шёлковый жар заставляет застонать ей в плечо. Звук вырывается сам, обнажённый, но она выгибается назад навстречу, отвечает низким гулом удовольствия, давая понять, что так же потеряла голову.
Протягиваю руку вокруг неё, нащупываю пальцами и ласкаю клитор, продолжая двигаться. Она опускает голову, и звуки теперь другие — низкие, звериные; я чувствую их в груди, а мои бёдра начинают дрожать. О контроле над дыханием больше речи нет. Я дышу, как человек за физической работой, что, полагаю, недалеко от истины; прижимаюсь губами к плечу сзади, чувствую горячую кожу.
— Поверни голову к стене, — говорю я хриплым голосом. — Хочу смотреть на тебя.
Она поднимает голову. Свеча освещает блестящую от пота линию челюсти, трепет пульса на горле, приоткрытые губы, откуда вырывается низкий, прерывистый вздох. Смотрю на неё, входя в ритме, который кажется уже не моим, а чем-то, что она вытягивает из меня. Этот жар — не просто жар, а медленное, текучее жжение, теснота, принадлежащая только ей, и я знаю, что буду чувствовать призрак этого ощущения ещё несколько дней.
Ладонь от промежности скользит по округлости зада и крепко сжимает бедро. Сдвиг едва заметен, но всё её тело выгибается, вырывается сдавленный горловой звук, который застревает у меня под рёбрами. Вхожу до конца и замираю. Грудь плотно прижата к её скользкой спине, бедро к бедру, ладонь словно клеймит кожу; в каждой точке соприкосновения гудит такой резкий ток, что почти больно.
— Как ощущения? — спрашиваю ей в плечо грубым, незнакомым голосом.
— Ты заполняешь меня, — выдыхает она ломающимся голосом. — Так глубоко… я чувствую тебя…
— Где… — Один раз веду бёдрами, медленно, точно, и чувствую, как она сжимается вокруг меня. Дыхание у неё сбивается. — Скажи где.
— Везде. — Она опускается лбом к стене. Мышцы вдоль позвоночника напрягаются и расслабляются, когда она подаётся назад, навстречу мне. В груди сжимается что-то горячее, собственническое. — Внутри… ты попадаешь…
— Скажи, сейчас же. — Снова толкаюсь глубоко, и её ладонь плашмя шлёпает по штукатурке.
— Ты попадаешь туда — прямо туда — не останавливайся…
Я бы и не посмел.
Задаю неумолимый