Свобода без корсета - Людмила Вовченко

Простите?

— Мне нужно зеркало.

Луиза поставила кувшин на умывальный столик так поспешно, что вода плеснула на край чаши.

— Конечно, мадемуазель.

Она подбежала к тяжёлым шторам и распахнула их.

Утро хлынуло в комнату серым, влажным светом.

Маргарита на секунду забыла о себе.

За окном был Париж.

Но не её Париж.

Не город стеклянных витрин, такси, мотоциклов, неоновых вывесок, людей с телефонами в руках и курьеров с квадратными сумками за спиной. Это был Париж, ещё не до конца проснувшийся, влажный после ночного дождя, с узкой улицей, мощёной камнем, с фасадами домов цвета сливок, старого мёда и пепла. На противоположном балконе висело бельё. Внизу проехала телега, нагруженная корзинами; лошадь мотнула головой, и бубенчик на сбруе тихо звякнул. У угла женщина в тёмной юбке открывала ставни лавки. Из булочной дальше по улице вырвался пар и тёплый запах хлеба.

Небо было низким, перламутровым. На мокрых камнях отражались колёса экипажа. Где-то кричал мальчишка-газетчик. Его голос был резкий, живой, почти дерзкий.

Маргарита подошла к окну на два шага и остановилась.

Стекло было чуть волнистым. Мир за ним казался не кадром из фильма, а живой, неровной, дышащей поверхностью.

Она приложила ладонь к груди.

Сердце билось быстро.

Наконец страх поднялся выше.

Холодный, липкий, очень реальный.

Она не просто проснулась не там.

Она проснулась не тогда.

Луиза осторожно отодвинула стул у туалетного столика.

— Мадемуазель?

Маргарита повернулась.

Зеркало ждало.

Овальное, в потемневшей серебристой раме, оно стояло между двумя фарфоровыми флаконами, щёткой с перламутровой ручкой и небольшой коробочкой, где лежали шпильки, ленты и гребни. От зеркала пахло пудрой, розовой водой и старым металлом.

Маргарита медленно подошла.

Села.

И увидела чужую женщину.

Нет.

Девушку.

Лет двадцати пяти, может, двадцати шести. Лицо овальное, бледное после сна, с тонкой кожей и чуть тёмными тенями под глазами. Глаза — серо-зелёные. Почти её. Вот это было самым неприятным. Если бы глаза были совсем чужими, можно было бы легче отстраниться. Но взгляд из зеркала смотрел на неё слишком знакомо: напряжённо, оценивающе, с тем самым внутренним недовольством мироустройством, которое не подделаешь.

Волосы — тёмно-каштановые, длинные, густые, распущенные по плечам тяжёлой волной. Не её привычный короткий рабочий узел, не окрашенные в салоне пряди, не укладка, рассчитанная на переговоры. Живые, мягкие, немного спутанные после сна. На виске тонкая жилка. Губы полные, но сейчас почти бесцветные. Подбородок — упрямый.

Хорошее лицо.

Очень хорошее.

И совершенно не её.

Маргарита подняла руку. Девушка в зеркале подняла руку. Она коснулась щеки. Зеркальная коснулась щеки.

— Вот же… — прошептала Маргарита.

— Мадемуазель? — Луиза тревожно шагнула ближе. — Вам снова плохо?

Маргарита смотрела на отражение.

В голове медленно, болезненно, с сопротивлением складывались факты.

Париж.

1908 год.

Молодая портниха.

Имя то же.

Тело чужое.

Комната настоящая.

Запахи настоящие.

Холодный пол настоящий.

Луиза настоящая.

А значит…

Она закрыла глаза.

«Не истерить. Истерика — это потеря контроля. Сначала информация. Потом выводы. Потом действия».

Она открыла глаза.

Отражение смотрело уже менее испуганно.

— Луиза, — сказала Маргарита ровно. — Что вчера произошло?

— Вчера?

— Да. До того, как я… уснула.

Девушка замялась.

— Вы работали до поздней ночи. Камилла ругалась, что вы опять не ужинали. Потом пришёл месье Жюль, вы с ним поссорились. После этого вам стало дурно. Камилла проводила вас наверх. Вы сказали, что утром всё будет в порядке.

Жюль.

Имя ударило неприятно.

И снова — вспышка. Мужской смех. Запах табака и дорогого одеколона. Слишком белые манжеты. Голос: «Дорогая кузина, ты же не оставишь меня в затруднительном положении». Сжатая ладонь. Раздражение. Страх, замешанный на бессилии.

Маргарита чуть скривилась.

— Конечно, не оставлю, — пробормотала она. — Закопаю в красивом месте.

— Что?

— Говорю, утро обещает быть содержательным.

Луиза снова не поняла, но явно решила, что больная хозяйка имеет право на странности.

— Камилла уже внизу. Она велела не тревожить вас, пока вы сами не проснётесь. Но у нас сегодня две примерки утром, потом мадам Бертран пришлёт горничную за платьем, а ещё надо закончить голубой лиф к вечеру…

Маргарита подняла руку.

Луиза замолчала.

— Медленно, — сказала Маргарита. — С самого начала. Где я живу?

Девушка уставилась на неё.

— Мадемуазель…

— Луиза.

В голосе Маргариты не было угрозы. Только сталь, завернутая в бархат.

— Я плохо себя чувствую. Голова болит. Вчера был тяжёлый день. Если я задаю вопрос, вы отвечаете. Без обмороков, молитв и выражения лица, будто я уже умерла, но продолжаю портить утро. Договорились?

Луиза сглотнула.

— Да, мадемуазель.

— Где я живу?

— В вашем доме. На улице Сен-Шарль, недалеко от Булонского леса. Дом небольшой, но хороший. Внизу мастерская, салон для клиенток, кухня и кабинет. Здесь, наверху, ваши комнаты и комнаты Камиллы с сёстрами.

Маргарита медленно кивнула.

Дом с мастерской.

Не совсем плохо.

— Ателье моё?

— Конечно, мадемуазель. После смерти мадам Лакруа вы его держите сами.

Мадам Лакруа.

Мать? Тётка?

В голове опять шевельнулось чужое: мягкие руки с запахом ирисовой пудры, голос, усталый, но ласковый: «Маргарита, стежок должен быть честным, даже если клиентка лжёт о своей талии». Боль утраты — не её, но оставшаяся где-то глубоко, как след от старого ожога.

Маргарита моргнула.

— Родители?

Луиза опустила глаза.

— Ваши родители умерли давно, мадемуазель. Вас растила тётя Элиза. Она оставила вам дом и дело.

Значит, тётя.

Хорошо.

Не хорошо, конечно, но с точки зрения сюжета катастрофы — лучше, чем живая семья, которая сразу заметит подмену.

Маргарита поймала себя на этом слове и чуть не рассмеялась.

С точки зрения сюжета.

Отлично.

Она окончательно сходит с ума профессионально.

— Камилла кто?

— Мадемуазель Камилла Ренар. Ваша подруга. Она ведёт книги, принимает клиенток, помогает с заказами. Её сёстры тоже здесь: Софи шьёт, Элоиза вышивает, Жанна помогает на примерках и бегает с поручениями.

Женское ядро.

Команда.

Маргарита почувствовала, как внутри, сквозь страх, начинает просыпаться привычная рабочая часть сознания.

Команда — это ресурс.

Дом — ресурс.

Ателье — ресурс.

Информация — недостаточная.

Век — катастрофа.

Бельё на стуле — преступление против человечности.

Она посмотрела туда снова.

На стуле аккуратно лежали белые панталоны. Длинные, пышные, с кружевом по краям. Сорочка. Корсет цвета слоновой кости. Нижняя юбка. Ещё одна нижняя юбка. Чулки. Ленты. Какие-то завязки, смысл которых пока оставался загадкой, но уже раздражал.

Маргарита медленно подняла палец и указала на это сооружение.

— Это что?

Луиза посмотрела