Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Парень окидывает меня взглядом, а потом понимает, кто я. У нас уже не та репутация, что раньше, и теперь этот университет нас не ненавидит, но старые слухи всё ещё ходят.

— А может, займёшься своими делами и позволишь ей самой мне это сказать?

Он прав. Зачем я так унижаюсь? У меня ведь даже нет на это права.

Я открываю рот, но не нахожу ответа. Мало того что я влетел сюда и прервал их с ревностью какого-то типичного альфа-самца, так ещё и не способен нормально продолжить разговор.

А теперь я ещё и чувствую, как лицо начинает гореть от стыда.

— Я никуда с тобой не пойду, — нарушает тишину Лав. Она резко дёргает рукой, заставляя его отпустить её. — И никто не разрешал тебе меня трогать.

Он закатывает глаза и уходит, ничего не сказав.

— А ты убери эту самодовольную улыбочку, — бросает мне Лав и поворачивается спиной.

На лицах Геры и Хейвен совершенно одинаковое выражение: широко распахнутые глаза и сжатые губы, будто обе без слов требуют, чтобы я её остановил.

Моя рука вытягивается сама собой. Я осторожно хватаю Лав за запястье. Несколько секунд она колеблется. Потом, словно с опозданием вспоминает, что между нами больше ничего нет, и стряхивает мою руку.

— Что?

— Можешь ненадолго отойти со мной? Куда-нибудь, где никого нет.

Я говорю так тихо, что боюсь: она меня не услышала и придётся повторять. Запас смелости на сегодня уже почти иссяк.

— Пожалуйста, — добавляю я.

Я слишком хорошо знаю Лав, чтобы не заметить, как смягчаются черты её лица.

— Я танцевала с подругами.

Гера и Хейвен тут же спешат вмешаться:

— Мы тебя подождём! Иди, всё нормально.

Я указываю на них с лёгкой улыбкой.

— Видишь?

— Аполлон, чего ты хочешь? — Она, однако, совершенно серьёзна.

— Несколько минут поговорить.

Она прикусывает губу, выдавая эмоции, которые до сих пор от меня скрывала. В конце концов кивает и жестом велит идти. Я веду её в крыло с аудиториями для внеучебных занятий.

Помещение кулинарного клуба — моего клуба — открыто. Свет не включается, но огромные окна сбоку пропускают лунный свет, рассыпая вокруг нас серебристые полосы, и мои глаза быстро привыкают к полумраку.

Лав проходит мимо меня и прислоняется к пустой кухонной стойке. Скрещивает руки на груди и смотрит на меня, ожидая.

— Как ты? — спрашиваю я.

Она даже не моргает.

— Аполлон, я пришла сюда не для светской болтовни о жизни.

— Ты ешь мои маффины?

Что это, чёрт возьми, вообще за вопросы?

— Нет.

Несмотря ни на что, я улыбаюсь. Я знаю, что она врёт. Она любит их больше всего на свете. Я не верил ей даже тогда, когда мы только познакомились и она отказывалась их есть, утверждая, что ей не нравится «Красный бархат».

— Еду выбрасывать нельзя.

— Я отдаю их соседке. Милой старушке, которая их обожает, если тебе интересно.

Врёт.

— Ну, я рад. Правда.

Я позволяю ей одержать эту маленькую победу — думать, что я поверил. Знаю, что ей это нужно, а я никогда не стану лишать её того, в чём она нуждается.

— Я продолжу приносить их тебе. Будем радовать твою соседку.

— Отлично, спасибо.

Я несколько раз провожу ладонями по лицу, словно могу стереть ими всё волнение, которое сейчас испытываю, а потом запускаю руки в длинные распущенные волосы. Хочется, чтобы она сняла резинку с моего запястья и сама собрала мне волосы в хвост, как делала всегда.

Шаг за шагом я приближаюсь к ней — почти нерешительно, осторожно, словно иду навстречу зверю, который намерен меня растерзать. Останавливаюсь рядом. Она не отодвигается и никак не показывает, что моя близость ей неприятна.

— Надеюсь, ты сейчас скажешь, что ты придурок.

— Нет, но ты права. Наверное, с этого и стоило начать.

— Давай. Скажи.

Я вздыхаю.

— Я придурок, Лав.

— Верно.

— Мне жаль.

Она шумно выдыхает. Я не понимаю. Если я извиняюсь и признаю, что был идиотом, почему она не выглядит довольной? Наоборот, такое чувство, будто я только всё ухудшаю.

— Я что-то не то сказал?

Она отталкивается от стойки и встаёт напротив меня.

— Нет. Проблема в том, что ты до сих пор не сказал ничего из того, что я хотела услышать. Ты пришёл сюда только затем, чтобы назвать себя придурком и извиниться? Думаешь, это всё исправит? Думаешь, именно это я хочу услышать?

Я колеблюсь.

— Нет?

Она тихо смеётся, и в её смехе столько обречённости, что меня охватывает настоящий ужас.

— Я вообще не хочу, чтобы ты себя оскорблял. И твои извинения мне тоже не нужны.

— Тогда что…

— Я хочу, чтобы тебе стало лучше! — взрывается она. — Хочу, чтобы ты попросил о помощи, разобрался со всеми своими проблемами! Я не хочу, чтобы первое, что ты сделал после этих месяцев в одиночестве, — пришёл ко мне, начал себя унижать и просить прощения. Я хочу, чтобы ты взял ситуацию в свои руки и помог себе.

Я остаюсь ошеломлённым.

Лав смотрит на меня, хотя я то избегаю её взгляда, то снова возвращаюсь к нему, как тот трус, которым и являюсь.

— Аполлон, я тебя люблю, — шепчет она. — Но я не могу быть с тобой, пока тебе плохо. С тех пор как мы расстались, ничего не изменилось.

— Нет, изменилось. Клянусь тебе.

— Что именно?

Я не знаю, что ответить. Моё понимание самого себя действительно изменилось, и постепенно мозг начинает принимать мысль о том, что мне нужно что-то менять. Но мои поступки пока за этим не поспевают. Я сделал шаг вперёд только в своей голове. На самой дороге я всё ещё стою там же.

Лав вздыхает.

— Я возвращаюсь к остальным.

Она проскальзывает мимо, едва касаясь моего предплечья обнажённым плечом. Её аромат остаётся в воздухе за ней; я даже не знаю, сколько ночей провёл, пытаясь его вспомнить.

— Лав, подожди, — окликаю я.

Она не останавливается.

Мне приходится бежать за ней, следовать из аудитории по коридору и до главной мраморной лестницы. Рядом проходят люди, толком нас не замечая, слишком увлечённые этой дурацкой вечеринкой, которая в Америке воспринимается чуть ли не как явление Мадонны в Лурде.

— Я хочу, чтобы мне стало лучше! — кричу ей вслед.

Это заставляет её остановиться, хотя спиной ко мне она всё ещё повернута.

— Правда хочу. Но больше всего я хочу знать, где моя биологическая мать. Всё ли с ней в порядке, жива ли она, выздоровела ли. Меня забрали у неё, потому что из-за депрессии она не могла обо мне нормально заботиться, но