Сон-да-Ветер 2 - Александра Глазкина

— То есть, он… умрет? — я захлебываюсь слезами.

— Прости, дитя, — тихо говорит Сомния, и ее покрывало, кружась и удлиняясь, мягко окутывает меня. — Мир — сложная структура, его невозможно перекроить заново, не разрушив все. Где-то потянулась ниточка — и вот уже зияет прореха, заполняющаяся тьмой. Сбили одну колонну — и вот уже весь храм накренился, угрожая рухнуть. Там, где было нарушено равновесие — оно должно быть восстановлено. Это закон. Ты — дитя двух миров, ты — сама себе и врата, и ключ. Ты, как бы жестко это ни звучало, — порождение твоего отца, через тебя он связан с обоими мирами. Ты не можешь забрать сюда его тело, но ты можешь отвести туда, домой, его душу. Если ты остаешься, он умрет. Я не могу ничего изменить.

Наивная дурочка! Я-то думала, что испытание — это битва с порождениями или схватка с безумной старухой. Или даже преодоление соблазна активизировать лунную силу и попробовать стать главной в иномирье. Нет. Испытание — выбор сердца. Не разума, он-то давно знает ответ. А бедное мое сердце рвется на части. Я могу обрести счастье с Дэгу в окружении людей, уже ставших мне родными, но там, на земле, умрет отец. Или я могу вернуться, навсегда расставшись с тем, кого люблю. Нет, нет здесь выбора. Никогда я не смогу быть счастлива, зная, что обрекла отца на смерть, а маму — на вечную скорбь. Это несправедливо и невозможно.

Сомния молчит, лишь дрожит вокруг меня ее покрывало, через которое течет целительная энергия. Потом она втягивает покрывало к себе и говорит:

— Важные решения всегда даются нелегко, Селина…

— Вы обещаете, что с ними все будет в порядке? С теми, кто останется здесь?

Улыбка ее светла и печальна.

— Я не вмешиваюсь больше в судьбу этого мира и его обитателей. Рано или поздно любому творению, будь то ребенок, произведение искусства или даже целый мир, необходимо обретать самостоятельность, независимость от своего творца. Иначе невозможно развитие, а цель и смысл любого живого существа — развиваться. На данном этапе мир будет предоставлен сам себе. Он уже доказал свое право на существование. Хаос преодолен, равновесие стихий восстановлено. Люди, несмотря на суровые испытания последних лет, готовы идти по пути справедливости и взаимопомощи, будь по-другому, ты не достигла бы храма, без их поддержки. Конечно, как и в любом развитии, и в мире, и в людях заложено несовершенство, но свой путь и свою судьбу они отныне выбирают сами.

Силуэт богини бледнеет, становится прозрачным, и я понимаю, что время аудиенции истекло. Все уже решено, все ответы получены, поэтому я складываю ладони в ритуальном жесте и просто смотрю, как расплетаются лунные переливы. Лица ее уже не видно, но до меня доносится прощальное:

— Ты справишься, Селина, в тебе есть главная сила — сила великодушного сердца!

Луны начинают движение по небосклону, и храм погружается в темноту. Как только я спускаюсь по ступеням, растворяются в холодном прозрачном воздухе купол и резные колонны, бледнеют скалы, сливаются с морской гладью ручейки, и вот уже от храма не остается ни следа. Я стою на плоском белом камне, к которому пристала лодка, и вокруг меня — только молочная туманная пелена и морская гладь.

Болезнь — явление избирательное. Слабых личностей она настигает еще до того, как приняты решения и осуществлены действия, тем самым давая им спасительную отсрочку и веские аргументы для самооправдания. Мол, я бессилен перед обстоятельствами. Если следовать данной теории, то я — личность сильная. Я забираюсь в лодку, возвращаюсь туда, где томится в ожидании князь, и даже успеваю поведать ему, что возвращение амулета прошло успешно, а равновесие стихий восстановлено. И уж только потом падаю в обморок.

Все, что вижу в течение следующих нескольких дней — это солнечные блики на потолке моей каюты. Я ненадолго открываю глаза, трачу время на то, чтобы вспомнить, кто я и где, а потом вновь погружаюсь в сон без сновидений. Сивинд настроен оптимистично, убеждая меня, что мое состояние скоро улучшится, но лекаря все же присылает. Лекарь намерен достичь положительного эффекта кровопусканием, и если бы не Дэгу, явившийся меня навестить в сей критичный момент, то помимо потери стихийной силы я бы теперь расхлебывала и последствия средневековых методов медицинского вмешательства.

Дэгу подолгу сидит на краешке моей постели и держит меня за руку. И молчит. А я, в те недолгие минуты, что нахожусь в сознании, успеваю сообразить, что тоже должна молчать. После того, что поведала мне Сомния, я должна честно признаться себе: у нас с Дэгу нет не только будущего, но и настоящего. Через несколько дней, даст бог, я ступлю во врата и навсегда покину этот мир. Я не рискну ставить эксперименты, слишком дорога цена: жизнь отца. Да и потом, тогда, ночью, когда Дэгу проговорился о своих чувствах, он ни на секунду не дал понять, что готов следовать за мною. Он говорил лишь о том, как плохо ему будет, когда мы расстанемся.

Именно это мы сейчас и делаем — долго и мучительно расстаемся, причем без единого слова. Но в момент недолгого улучшения я все же решаюсь задать вопрос. Нет, не Дэгу, князю.

— Сомния говорила о том, что должно быть восстановлено равновесие. Допустим, тех, кого из нашего мира призывали в Смотрители, можно не считать. Но как насчет тех, кто стал случайными жертвами белого ветра? Разве они не должны вернуться домой для того, чтобы равновесие восстановилось? Может, не только я должна вернуться?

— Не думаю, — осторожно говорит Сивинд. — Дело ведь не только в самом факте попадания сюда, но и в том, что держит людей на той или на этой стороне. Двое уже умерли, и только Сомнии ведомо, где теперь летают их души: в ее царстве сновидений или в христианском раю. Аластар — одиночка, там, на земле, он потерял всю семью и нашел свое призвание в Мазе. Спинни и Мик — тоже не оставили там никого, о ком бы пришлось жалеть и устроили свою жизнь здесь. Диана… Смею надеяться, что я и дочка — довольно крепкий якорь, который держит ее здесь… Там, на земле, у нее остался родной брат, к которому она была привязана, но, смею надеяться, брачные узы окажутся крепче сестринских… А вот ты…

— Отец…

— Мне очень жаль, Селина. У меня