Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева

Марыська захихикала довольно, затопала короткими ножонками и понеслась в подвал, зажечь лампады и вознести хвалу Гекате и прочим сумрачным богам.

Весенний ветер ворвался в комнату, и Демира зябко поёжилась.

— Зачем ты разбил окно, Конрад? — вздохнула она с сожалением. — Я так любила этот витраж!

— Я? — рассмеялся он. — Это же ты его разбила! Но не печалься за окошко, — утешил любимую. — Я утром бесенят приведу, поставят новое, такое же, как было. А ночевать пойдём в мою келью.

— Что с нами теперь будет? — осмелилась спросить Демира.

Она лежала в объятиях последнего из Сов, и он сосредоточенно обводил кончиком пальца узор синей татуировки на её груди.

— Всю жизнь мечтал это сделать! — признался, подняв голову и глядя на неё сияющими серыми глазами. — Что ты спросила, свет мой? Я не расслышал, увлёкся!

— Что с нами будет, Конрад? — повторила она, протянула руку, коснулась упавшей ему на грудь пряди светлых волос, намотала её на палец.

Лёгкое облачко скользнуло по челу магистра, он вгляделся в её глаза, ища в них раскаяние о содеянном.

— Сожалеешь об утрате бессмертия?

— Да плевать я на него хотела! — живо отозвалась Демира. — Я спросила тебя: что ждёт нас, Конрад? Гнев богов? Наказание? Нам в поход идти, готовиться к битве?

Магистр тихо засмеялся, наклонился, покрыл поцелуями стрелу рисунка на её груди.

— Когда же ты навоюешься, Демира? — спросил, любуясь ею. — Великий воин, нет тебе равных! Тысячу раз говорил себе: ты лучшая, и ещё тысячу раз повторю! А с нами ничего не будет! — сказал уверенно. — Никакой кары, боги лишь посмеются над нашими слабостями. Нам жить теперь с тобой земную жизнь и видеть бессмертие в наших детях!

— В детях? — растерянно отозвалась она. — В наших?

— Что тебя удивляет? — Он весело вздёрнул бровь. — Всё у нас будет: дети, долгая и счастливая жизнь и безмятежная старость! Да ты с этого дня понесёшь в себе новую жизнь, королева моя, то говорю тебе точно! — Он положил ладонь на её живот и спросил так, будто был волен исполнить её выбор: — Кого первенцем хочешь: сына или дочку?

— Прыткий ты больно! — улыбнулась Демира. — Дитя зачать — не человечка из глины слепить!

— Не веришь? — Губы магистра коснулись её щеки. Тонкие пальцы захватили тёмную прядь её волос, соединили со своей, со светлой. — Смотри, какая красота, Демира! — сказал он восхищённо. — Какое сочетание!

— Нет, Конрад, мне не хотелось бы детишек пегих, чёрно-белых! — Она охотно поддержала его игру.

— А надо дело повторить, чтоб так не получилось! — расхохотался он. — Так-то оно вернее будет!

Бесиха Марыся уже поднялась наверх, хотела отомкнуть засов да выпустить узников, как снова услышала из-за двери любовную возню и страстный шёпот. Ликующе затрясла кулачишками, захрюкала довольно, вниз поспешила и щедро плесканула масла во все лампады в святилище Гекаты. Чтобы досыта наелась, чтобы никогда не приходила ни за хозяином, ни за Демирой.

Сияющее лето главенствовало над миром. Щедрой пригоршней рассыпала ночь звёздный бисер по чёрному бархату неба, луна ярко освещала дорогу. Кронийский поверенный и его супружница возвращались в столицу, закончив дела на окраине страны. Ехали неспешной рысью, переговаривались негромко.

— Последний раз тебя с собою взял, — с напускной суровостью объявил Дред Поллес. — В наступный не возьму.

— Что волнует тебя, друг мой? — безмятежно улыбнулась Медведица. — Дурнотой я не мучаюсь, слабость не донимает. Нешто мне семь оставшихся месяцев дома сиднем сидеть? Что я делать-то буду? Рубахи вышивать? А куда нам столько рубах?

— Что по сердцу тебе, то и делай, а хоть и вовсе ничего, — отозвался он и добавил понимающе: — Ты странствовать привыкла, воительница, но пусть остынет твой конь, довольно с тебя дорог. Жизнь новую созидаешь, непростой это труд, для него покой нужен, созерцание.

— Ох ты! — Задорные искорки сверкнули в раскосых чёрных глазах Медведицы. — Будто ты понимаешь! Не тревожься, — утешила она мужа. — Я справлюсь!

— Всё-всё, милая! — Он на своём стоял. — Один ездить буду! А ближние дни с тобой побуду, — пообещал. — Великий дела подвинет, со дня на день разрешения супружницы ждёт,

Точно в воду глядел кронийский поверенный!

Последний месяц начальник его старался не уезжать из столицы, не оставлять Гаркану надолго, а прошлым утром вот пришлось. На рассвете в путь пустился, торопился успеть вернуться до сумерек. Неспокойно на душе было, так коня гнал, что едва не запалил, влетел во двор, спешился, бросил в руки конюшего поводья и в дом побежал.

— Стой, Справедливейший! Нельзя тебе к ней! — Упёрлись ему в грудь крепкие ладони повивальной бабки. — Не мужицкое то дело! Ступай на двор, ожидай! Как разрешится, позову!

— Ну будто сердце чувствовало! — Торвальд Лоренцо с досадой хлопнул себя по коленке. — Пропади они пропадом, дела эти! Пусти, бабка, пройти дай!

— Не пущу! — Не уступила повитуха, брови грозно свела, глядела сурово. — Ступай на двор и там жди!

Слабый стон, полный глубокой муки, послышался из комнаты, и инквизитор, себя не помня, рванулся к двери.

— Гаркана! Да отойди ты, дура старая! — прикрикнул на лекарку.

— Ой, не пущай его, бабушка! — взмолилась из-за двери роженица и вскрикнула, скрученная новой схваткой.

— Гаркана! — Опять рванулся вперёд инквизитор, но толста и сильна была повитуха, ухватила его за пояс, потащила к лестнице.

— Куда?! — взревела. — Сказано тебе: нельзя! Не твоя то работа! Ступай вниз! Да не изводись ты так! — добавила тише, жалеючи. — Вон, побелел, точно саван стал погребальный! Супружница твоя — баба крепкая, сама лекарка! Всё идёт, как природой назначено! Ступай отсюда и жди, Справедливейший!

Подчинился великий инквизитор, да не усидел во дворе. Сквозь открытое окно каждый стон её слышал, каждый крик её словно ножом по сердцу резал. Весь истерзался правитель Кронии, встал