Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Зоря прикрыла рот кружкой, пряча улыбку.

— Не знаю, — ответил Яр сухо. — Я себя во сне не слышу.

— А я услышу, — пообещал Кузьма. — Если захрапишь, толкну.

— Попробуй.

— Попробую. Только не ногой, я ж не зверь.

Зоря всё-таки фыркнула в кружку.

Домовой же, воодушевлённый вниманием, продолжил:

— И ещё. Не раскидывай сапоги у порога. И рубаху в сенях на гвоздь вешай, а не куда попало. И кружку не оставляй на лавке, от кру́жек круги. И если ночью опять вздумаешь в лес, хоть хлеба с собой возьми. А то стоял утром — смотреть жалко, ругаться приятно.

На последних словах Зоря уже не выдержала и рассмеялась — тихо, звонко, устало, но так искренне, что у неё даже глаза посветлели.

Яр посмотрел сперва на неё, потом на Кузьму.

— Ты всегда так много говоришь? — спросил он.

— Нет, — важно сказал домовой. — Только когда собеседник медленный.

— Кузьма, — мягко предупредила Зоря.

— А что Кузьма? Я ж стараюсь! — Он расправил плечики и повернулся к Яру. — Между прочим, я для тебя добро делаю.

— Это какое же?

— Домашнее.

— И в чём оно выражается?

Кузьма задумался, поскрёб бороду ложкой и наконец выдал:

— В том, что ты уже не похож на человека, который вот-вот укусит табуретку.

Несколько мгновений стояла тишина.

Потом Зоря согнулась от смеха так, что чуть не расплескала отвар.

Даже Яр не удержался — выдохнул через нос коротко и качнул головой, будто признавал поражение в поединке, в который и вступать не собирался.

Домовой тут же просиял.

— Во-от! — торжествующе воскликнул он. — Смешливость пошла. Я ж говорил — ещё дня три, и человеком станет.

— А сейчас кто? — с опасной вежливостью поинтересовался Яр.

Кузьма смерил его взглядом с головы до пят.

— Пока? Большая мокрая угроза с хорошими руками и дурным нравом.

Зоря снова тихо засмеялась, а потом, всё ещё улыбаясь, протянула Яру ещё хлеба.

— На, — сказала она. — Большой мокрой угрозе после трудового дня положено больше.

Он хотел отказаться. Уже почти открыл рот, чтобы буркнуть что-нибудь привычно колючее. Но увидел её лицо — спокойное, тёплое, с этой светлой усталостью после долгого дня, — и вместо этого просто взял хлеб.

Кузьма зорко это заметил и довольно кивнул.

— Ну, всё, — объявил он. — Приживается.

— Не надейся, — отрезал Яр.

— А я и не надеюсь. Я вижу.

В избе стало совсем темно за окнами. Зоря зажгла лучину, и мягкий золотой свет лёг на её волосы, на край стола, на мохнатую бороду Кузьмы, на руки Яра, лежащие возле миски. Маленький дом наполнился тихими звуками вечера: огонь потрескивал, сверчок стрекотал где-то у стены, домовой дожёвывал хлебную корку, а снаружи ветер шуршал листвой.

И в этот вечер, впервые с тех пор как его купили на шумном рыночном торгу, Яр вдруг поймал себя на том, что сидит не настороже.

Просто сидит за столом.

Ест тёплый ужин.

Слушает чужой смех.

И почему-то не ждёт удара.

Ночь опустилась на дом мягко, почти ласково.

После ужина Зоря убрала со стола, погасила лишний свет, прикрыла ставни только наполовину, чтобы в избу тянуло прохладой. Кузьма, сытый и до крайности довольный собой, ещё какое-то время шуршал под печью, бурча что-то про «людей, которых только и успевай к порядку приучать», потом затих. Снаружи стрекотали сверчки, в огороде шуршала трава, а от леса тянуло свежестью, сырой землёй и далёкой ночной водой.

Яр лежал на своей лавке, заложив руки за голову, и смотрел в темноту.

Он не спал, хотя день выдался тяжёлый и тело ныло приятно, по-честному, от работы. Сон не шёл. Слишком тихо было. Слишком мирно. Такие ночи не вызывали у него доверия.

На печи шевельнулась Зоря.

— Не спишь? — спросила она негромко.

Яр не сразу ответил.

— А ты?

— Я первая спросила.

В темноте послышалось, как она устраивается поудобнее, и край её ноги мягко скользнул по одеялу. Потом с печи спустился слабый золотой отсвет — Зоря зажгла маленькую свечу и прикрыла ладонью огонёк, чтобы он не полоснул по глазам.

Теперь в избе стало видно чуть больше: край стола, пучки трав под потолком, тень от оконной рамы на полу, очертания самой Зори — распущенные на ночь волосы тёмной волной по плечу, тонкая рубаха, босые ступни на краю печи.

Яр отвёл взгляд.

— Не сплю, — сказал он наконец.

— Почему?

— Привычка.

Зоря спустилась с печи легко, как кошка, взяла свечу и подошла к столу. Села, поджав под себя одну ногу, и некоторое время смотрела на пламя.

— У тебя их много, таких привычек? — спросила она.

— Каких?

— Не спать. Не есть досыта. Слушать каждый шорох, как будто за дверью кто-то ждёт.

Яр усмехнулся без веселья.

— Хочешь сказать, я нервный?

— Хочу сказать, ты живёшь так, будто мир всё время собирается тебя ударить.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— А разве нет?

Свеча тихо треснула.

За окном простучала по ставне ночная бабочка.

Зоря не отвела глаз.

— Иногда — да, — сказала она спокойно. — Но не каждую минуту.

— Ты ведьма. Тебе проще.

— Это почему же?

— Потому что ты здесь у себя дома. — Он чуть повёл подбородком, показывая на стены, на печь, на дом. — Всё здесь слушается тебя. Даже... — он запнулся, не желая вслух произносить «домовой», — даже твоя мелкая нечисть. А я чужой. И в доме, и в деревне, и, видать, в собственной шкуре тоже.

На последних словах голос его стал тише, почти глуше.

Зоря чуть склонила голову, словно вслушиваясь не в слова, а в то, что стояло за ними.

— Ты не нравишься людям, — сказала она.

— Это я уже заметил.

— И ты не стараешься им нравиться.

— А должен?

— Нет.

Он хмыкнул.

— Тогда чего спрашиваешь?

Зоря повела плечом.

— Потому что мне любопытно.

— Ведьма с любопытством — беда для окружающих.

— А мужчина с дурным нравом — нет?

В темноте снова мелькнула тень усмешки — короткой,