Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа
Зоря, вернувшись из деревни, сначала долго мыла руки у кадки, потом переоделась в сухое платье, собрала волосы заново и только тогда принялась разбирать травы, принесённые с собой. Делала она это сидя за столом, медленно, с усталостью в плечах, но с той же спокойной сосредоточенностью, с какой, наверное, и людей лечила: каждую веточку — на место, каждый корешок — отдельно, каждый лист — на просушку.
Яр стоял у двери, будто не зная, куда себя деть.
За день он так привык что-то делать, таскать, чинить, рубить, что теперь, в этой мирной тишине, собственная неподвижность ощущалась почти неловко.
Зоря подняла голову.
— Что стоишь? — спросила она. — Садись.
Он сел на лавку у окна, неохотно, как человек, которого заманили в ловушку простым словом. Некоторое время они молчали. Кузьма где-то под печью шуршал своим невидимым хозяйством, время от времени выразительно покашливая, словно напоминая, что он всё слышит и за всем присматривает.
Зоря перевязала очередной пучок полыни и сказала, не глядя на Яра:
— Хорошо сделал.
Он нахмурился.
— Что?
— Всё. Дрова, щеколду, доску у сарая.
— Это не сложно.
— И всё же хорошо.
Яр отвёл взгляд к окну.
Снаружи на закате медленно качались стебли мальв, в золотом воздухе кружила мошкара, и одна толстая пчела с гудением билась в оконную раму, не понимая, где выход. Он смотрел на всё это слишком долго, прежде чем коротко бросить:
— Не за что хвалить.
Зоря отложила травы и впервые за весь разговор посмотрела на него прямо.
— Почему это?
— Потому что я не мальчишка, которому за полено мёд дают.
В её глазах мелькнуло что-то мягкое. Почти удивлённое.
— А я и не мёд тебе даю, — сказала она. — Я просто сказала, что ты справился.
Яр сжал зубы.
Глупый разговор. Совсем глупый. Но от этих слов почему-то стало не по себе — будто что-то тёплое, давно забытое, вдруг коснулось его там, куда он никого не пускал. Его хвалили когда-то. Очень давно. Может, в другой жизни. До цепей, до бегства, до тех мест, где человек ценится лишь пока полезен, а после становится обузой или добычей.
Он резко встал.
— Хватит на меня смотреть так, будто я тебе щенок приблудный.
Зоря моргнула.
— А как я смотрю?
— Будто довольна.
— А я довольна.
Он развернулся к ней всем корпусом. Вечерний свет лёг ему на лицо, выделив резкие скулы, тень щетины и тот упрямый, почти сердитый блеск в глазах, который появлялся всякий раз, когда что-то задевало его сильнее, чем он хотел показать.
— Не надо, — глухо сказал он.
— Чего не надо?
— Этого.
Зоря медленно выпрямилась.
— Какого «этого», Яр?
Он помолчал. И не смог объяснить. Потому что сам толком не знал. Не надо было, чтобы она говорила спокойно. Не надо было, чтобы в доме, куда его привели неволей, было так тепло. Не надо было, чтобы домовой ворчал, как старый родственник, а хозяйка хвалила за починенную калитку так, словно в этом и вправду было что-то важное.
Не надо было, чтобы ему это нравилось.
Он отвернулся.
— Ничего.
Зоря ещё немного посмотрела на него, а потом вдруг вздохнула и поднялась.
— Ладно, — сказала она. — Если тебе легче злиться, злись. Только учти: щеколда и правда стала лучше. А дрова ты сложил ровнее, чем я.
Он покосился на неё почти с подозрением.
— Издеваешься?
— Нет.
— Тогда зачем говоришь?
Зоря взяла миску с перебранными травами и понесла её к полке.
— Потому что хорошую работу надо замечать. И потому что мне не трудно это сказать.
Яр медленно сел обратно.
Откуда-то из-под печи тут же донеслось довольное:
— Во-от. Я ж говорил, воспитывается.
— Кузьма, — очень ровно произнёс Яр, — если ты сейчас не замолчишь, я тебя в мешок посажу.
— Мешок он найдёт... — проворчал домовой. — Ты сперва свои мысли по углам собери, грозный.
Зоря тихо усмехнулась, но спорить с ними не стала. Вместо этого подошла к печи, сняла крышку с чугунка, и по избе тут же пошёл такой запах, что даже Яр невольно замолчал.
Пахло тушёной репой, луком, укропом, томлёной крупой и мясом — немного, но достаточно, чтобы домашнее тепло стало почти осязаемым.
— Ужинать будем, — сказала Зоря.
Кузьма возник из-под печи почти мгновенно, словно ждал только этого слова.
Он был уже умытый — если можно так выразиться о существе, у которого борода всё равно торчала во все стороны, — и даже пригладил на себе рубашонку. В руках домовой нёс маленькую деревянную ложку, серьёзно, как боярин несёт посох власти.
— Мне тоже положено, — заявил он сразу.
— Тебе всегда положено, — ответила Зоря.
— А ему? — Кузьма подозрительно покосился на Яра.
— И ему.
— Тогда следить буду.
— За чем? — не удержался Яр.
— За порядком трапезы, — важно ответил домовой.
Зоря расставила на столе миски. Яру — большую, себе — поменьше, а Кузьме, к его великой важности, — совсем крошечную, глиняную, с отколотым краем, но явно любимую. Домовой забрался на лавку, потом на стол, потом, подумав, перебрался на широкий подоконник рядом со своей миской, чтобы, как видно, держать под присмотром всех и всё сразу.
За окном уже синел вечер. В траве звенели кузнечики, где-то в деревне протяжно мычала корова, а над самым окном пронеслась ласточка — быстрая, чёрная, почти бесшумная. В избе же было светло от огня и так мирно, что даже стук ложек о край миски казался чем-то правильным и уютным.
Некоторое время ели молча.
Яр, как и прежде, быстро, но теперь уже не так настороженно. Зоря — спокойно, время от времени пододвигая к нему хлеб, будто это само собой разумелось. Кузьма же ел с невероятной сосредоточенностью, сопел, жмурился от удовольствия и временами одобрительно мычал себе под нос.
Потом вдруг замер, уставился на Яра и громко спросил:
— А ты во сне храпишь?
Яр медленно поднял глаза.
— Что?
— Храпишь,