Император драконов. Найти и спасти истинную - Надежда Фатеева

Он появляется тихо, как тот самый вчерашний вежливый стук в дверь. Харизматичный и молодой, на нём дорогой светлый костюм, открытый взгляд, как у человека, который с детства учился здороваться с каждым кто входит в его судьбу.

— Госпожа Вересова, — говорит Ордо, и его улыбка вежлива до неприличия. — Как хорошо, что вы пришли. Город любит смелых, но лучше, когда смелость имеет поручителя.

— У смелости есть имя, — отвечает Лиза спокойно. — И у страха тоже.

— Я не про страх, — он чуть склоняет голову. — Про ответственность.

Он смотрит на меня — так, как смотрят на огонь в камине: красиво, но лучше держать дверцу закрытой. Я вижу, как память в его зрачках вспыхивает чужой девочкой у воды. Он искренний. И он — мой заклятый противник.

— Вы двое — редкая гармония, — произносит Ордо. — Но гармония иногда рвёт тонкую ткань реальности. Я всего лишь предлагаю иголку и нитку, а вместо разбушевавшейся стихии — мой проверенный метод.

— Любовь и так — иголка и нитка, — отвечает Лиза. — Она не рвёт — она сшивает. Просто шов, видно, тем, кто её боится. остальные же любят всей душой.

Я не вмешиваюсь. Это её голос. Мой — будет позже, когда нужно будет стать стеной.

Ордо на миг опускает взгляд, он признаёт красоту ответа. Потом очень мягко касается кончиками пальцев её браслета, как будто проверяет температуру. Металл едва слышно откликается и в боковом зале, за стеклом, на секунду дрожит «неживая молния» и тонкая золотая нить поверх экспозиции. Она знает нас. Мир помнит, что было много веков назад.

— Видите? — Ордо улыбается шире. — Нужен контроль. Всего лишь контроль. И никакой трагедии не случится.

— Трагедия — это когда кому‑то дают право решать за двоих, — спокойно говорит Лиза и чуть поворачивает запястье так, чтобы его пальцы не держали её дольше, чем надо. — А у нас… — она смотрит на меня, и в этом взгляде — всё, ради чего был сделан мир, — у нас есть выбор.

Он отпускает браслет. На секунду на его лице мелькает что‑то человеческое — не злость, не зависть, а скорее усталость. Мальчик на набережной, который всё ещё слышит, как ломается высший порядок и гаснет свет. Мне не жалко, но я понимаю, откуда у него такой аккуратный ад в душе.

— До завтра, — произносит он чуть тише. И добавляет, как будто мимоходом, будто просто вспоминает старую мелодию: — Элиза Вейл.

Имя ложится ей на ключицы, как ожерелье из прошлого. Воздух вокруг чуть-чуть холодеет. Браслет на её запястье становится теплее, я это чувствую драконьей кожей на расстоянии, будто соглашается с ним, а не с нами. Я делаю шаг вперёд настолько, чтобы мы оказались на одной линии, плечо к плечу, но не дальше. Это наш ответ.

— До завтра, — говорю я. — Если завтра будет нужно нам, а не вашему страху.

Он кивает — человеку, который не согласен, но с которым придётся танцевать в одном зале. Уходит легко, почти красиво.

Мы остаёмся на балконе. Внизу дышит вода. Вверху — небо, где очень тонко, почти невидимо, кто‑то снова водит золотую нить. Лиза разворачивается ко мне — не для того, чтобы прятаться, чтобы стоять. Она не помнит многого, ей придется вспоминать, а это больно, знаю по себе, когда память ко мне возвращалась, но так мы будем с ней вместе.

— Он сказал моё имя, — тихо произносит она. — То, которое «там».

— Он любит стеклянные купола, — отвечаю. — Ему нравится называть вещи, чтобы они не двигались, ему нужно, чтобы все вокруг замерло и было подконтрольно.

Она улыбается уголком губ — храбро и светло.

— Тогда придётся двигаться мир.

И город, кажется, кивает нам, где‑то в темноте, как друг, который держит лестницу, пока мы карабкаемся вверх, чтобы наконец разобраться и выстоять назло всем.

Глава 5. Лиза

Утро в Петербурге уже наступило. Я просыпаюсь от того, что дождь перестал стучать по стеклу.

Артур сидит на краю кресла, там же, где уснул на час с закрытыми глазами и облокотившись спиной. На тумбочке — его перчатки и часы. Мои пальцы первым делом ищут браслет. Нахожу его, он тёплый, как камешек из кармана, который слишком долго грели в руке. Он будто уже «мой», хотя появился только вчера.

Мир немного бледный, будто кто-то выкрутил насыщенность на один деление вниз. В голове — лёгкая вата, в висках пульсирует слабая, упрямая нить. «Джетлаг»- нарушение сна и от этого усталость и раздражительность, думаю об этом с легкойс досадой. Вчера — много «слишком»: швы на небе, огни, его горячая ладонь. Город не любит, когда его торопят.

— Доброе утро, — Артур поднимает взгляд. — Как ты?

— Слегка блеклая видимость, — отвечаю честно и виновато улыбаюсь. — Но стою вертикально.

Он кивает. Чай уже заварен — терпкий, с апельсиновой коркой, дымком и корицей. «Мой», опять угадал. Я пью маленькими глотками, и во рту возвращается вкус, у которого есть память.

— Хочу на работу, — говорю, когда кружка опустевает. — К золоту, которое поёт. Если мир пытается сделать вид, что нас нет, пусть послушает.

— Я рядом, — спокойно отвечает он. — Только скажи «стоп», если станет тяжело.

Я киваю. Браслет на запястье откликается мягким теплом — словно согласился за меня.

В Эрмитаж мы идём пешком, обтекая толпу ранних экскурсий и машины вежливых спонсоров. Коллеги здороваются чуть сдержаннее, чем обычно, но это и к лучшему.

Я не готова объяснять, почему моё отражение в стекле сегодня кажется на тон светлее. Директор встречает у двери мастерской коротким кивком, стоит т смотрит завороженно, почти как перед старинной иконой. На столе в углу — короб с бумагами, сверху — формуляры фонда: «временное изъятие для демонстрации сохранности». На корешке — знакомое имя: «Дамарис».

— Никаких подписей до экспертизы, — сухо произносит директор и уходит, будто оставил между нами и коридором длинну успокаивающую паузу.

Я снимаю пальто, мою руки, провожу ладонью в перчатке по кромке стола. Звук — не тот. Обычно дерево отвечает тёплой нотой, сегодня — как будто под ним лежит тонкий слой льда. Браслет глушит меня? Или я — его? Рлка непонятно, но