Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

— С чего это девочка вредная в меня?

— Крылова, ты только что за минуту дважды со мной поспорила при постороннем человеке. Я просто наблюдаю и делаю выводы.

Я смеюсь. По-настоящему, в голос, впервые за эту неделю, — и он смотрит на меня так, будто именно этого и добивался с самого начала.

Потом он делает полшага ближе. Я вижу, как его взгляд опускается на мои губы, и сердце у меня внутри начинает колотиться так, будто собирается вылететь прямо в него.

— Мне пора, — выдыхаю я быстрее, чем успеваю подумать, стоит ли это говорить, и отступаю еще на шаг, упираясь спиной в дверь подъезда. — Меня сестра ждет.

— У тебя есть сестра? — брови Марка ползут вверх.

— Младшая. Это странно?

— Нет. Просто если ты живешь тут с семьей, почему отец с этим типом не разобрался?

— Потому что я живу тут только с сестрой, — отвечаю я тише, чем собиралась.

Он все еще стоит близко и своими плечами загораживает мне весь обзор на двор.

— В смысле только?

— В прямом. Я ее опекун.

Марк молчит несколько секунд.

— Сколько ей?

— Пятнадцать.

— А тебе?

— Двадцать.

Он проводит ладонью по лицу, и я впервые вижу, как с него слетает вся легкость разом.

— Крылова…

— Что?

— Ты в курсе, что это дичь?

— Я в курсе, — говорю я и вздергиваю подбородок, потому что вот сейчас, вот прямо в эту секунду, начнется то, из-за чего я обычно про Нику вообще никому не рассказываю. Жалость. Круглые глаза.

«Ой, бедная».

Но он не жалеет.

— Поэтому у тебя две работы, — говорит он утвердительно.

— Поэтому у меня две работы, — киваю я. — И поэтому мне важна любая хорошо оплачиваемая. Я не бедная и не героиня, Марк. Я просто хочу нормально жить. Сейчас тяжело, зато через пять лет у нее будет нормальный вуз, а у меня… своя жизнь. Выходные по субботам…

— Суббота? Почему суббота

— Целая суббота, — подтверждаю я серьезно. — Выходной день. Я про них слышала, они существуют.

Он смеется и качает головой.

— Ты меня поражаешь, малышка.

— Я могу идти?

— Конечно, — легко соглашается он, пряча руки в карманы. — Спокойной ночи, Крылова.

Я тянусь к домофону, и он вдруг добавляет, уже без всякой улыбки, оглянувшись на урну с брошенным букетом:

— И если этот тип снова появится — звони. В любое время. Я приеду.

Я киваю, не в силах ничего ответить, и захожу в подъезд. Только у лифта позволяю себе прижать ладонь к груди, будто это может унять колотящееся сердце.

База на озере оказывается именно тем испытанием, каким ее обещал Гром Палыч, только умноженным на десять.

Подъем в шесть, завтрак, бассейн до обеда, зал после обеда, вечерний разбор игр, отбой в одиннадцать. И так десять дней подряд, без единого выходного, без единой минуты, украденной лично для себя.

Я живу в маленьком щитовом домике вместе с двумя девчонками из группы поддержки, сплю по четыре-пять часов и за эти десять дней узнаю о водном поло больше, чем за всю предыдущую жизнь: тактику прессинга, разницу между сухим пасом и мокрым, имена всех судей области, которых Гром Палыч поминает то с уважением, то с такой руганью, что девчонки краснеют и делают вид, что глухие. На третий день я обнаруживаю, что могу по звуку отличить, кто именно сейчас зашел в воду. На пятый — что знаю, у кого какая аллергия, кто чем мажет плечо и кому нельзя давать кофе после восьми, иначе он всю ночь будет ходить по домику и разговаривать.

На седьмой Гром Палыч говорит мне через плечо, не отрываясь от планшета:

— Крылова, если ты уволишься, я уволюсь следом.

— Это угроза?

— Это признание в любви, — сообщает он и уходит орать на Дэна.

Но узнаю я на этих сборах и кое-что другое. То, чего совершенно не планировала узнавать.

Узнаю, например, что Лев в свободные полчаса между тренировками уходит на берег один. Садится на перевернутую лодку и смотрит на воду с таким выражением лица, будто решает задачу, которая не поддается решению.

На четвертый день я прохожу мимо с сеткой мокрых мячей, и он вдруг окликает меня.

— Крылова.

— М?

— Тяжело?

Я останавливаюсь. Собиралась пройти мимо — и вместо этого почему-то опускаю сетку на песок и сажусь рядом с ним на нагретое солнцем дерево.

— Тяжело, — признаюсь я. — Но я справляюсь.

— Знаю, — коротко отвечает он.

И впервые за эти дни в его голосе слышится что-то похожее на настоящее тепло, а не привычная ледяная ровность.

— Ты справляешься лучше, чем кто-либо до тебя. Если почувствуешь, что не справляешься, скажи мне.

— Почему тебе? И зачем?

Он молчит несколько долгих секунд, глядя на воду, и я уже думаю, что ответа не будет.

— Потому что я, кажется, слежу за тем, справляешься ты или нет, внимательнее, чем следовало бы капитану, — произносит он наконец так тихо, что мне приходится податься к нему, чтобы расслышать.

Я открываю рот. Закрываю.

— Это была фраза или предупреждение? — уточняю я.

— Это была информация, — говорит Лев и поднимается с лодки. — Через двадцать минут в зал.

И уходит, оставив меня сидеть на берегу с сеткой мячей и совершенно расплавленным мозгом.

Узнаю я и то, что Марк на сборах превращается в главного заводилу базы.

Вечерами у костра он травит анекдоты так, что даже угрюмый Богдан хохочет в голос. Подначивает Тему нырять в холодное озеро на спор — Тема ныряет, вылезает синий и счастливый, и потом три дня рассказывает об этом всем подряд. Организует турнир по настольному теннису на щелбаны и проигрывает его дяде Славе, после чего ходит с красным лбом и видом человека, потерпевшего поражение от судьбы.

А еще он ловит меня за руку каждый раз, когда я пытаюсь незаметно улизнуть от общего костра к своим бумагам.

— Работа подождет до утра, — заявляет он, всовывая мне в руки кружку с чаем и садясь так близко, что наши плечи соприкасаются.

— Не подождет.

— Подождет.

— Марк, у меня…

— Крылова. — Он поворачивается ко мне, и в отсветах костра его глаза кажутся почти золотыми. — Эти десять дней больше не повторятся. Так что прости, я тебе уработаться не дам.

— Кто-то же должен следить, чтобы все не развалилось, — упрямо возражаю я.

При этом я почему-то придвигаюсь ближе к костру. И, что уж там, к нему.

— Развалится — соберем заново, — легко отмахивается он и подает мне печенье с таким