Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю я, когда он подходит к стойке.

— Кофе хочу, — говорит он.

— Лев, сейчас полтретьего ночи.

— Я в курсе. Но мне не спится и я хочу кофе…

— Ты живешь далеко отсюда, кажется.

— Я бегал… И… Мимо проходил, — сообщает он с каменным лицом.

— Мимо. Проходил, — повторяю я. — В полтретьего. Ночи.

— У меня бессонница, — говорит Лев, и я готова поклясться, что это первая ложь, которую он произнес за все время нашего знакомства, и произносит он ее отвратительно.

Я собираюсь сказать что-нибудь ядовитое, но тут за спиной у меня раздается:

— Девушка! А вы точно не хотите номерок оставить?

Лев поднимает взгляд поверх моего плеча.

И я вижу, как его лицо меняется — нет, не ярость, нет. Оно становится еще спокойнее, еще ровнее, и от этого почему-то делается по-настоящему страшно.

— Не хочет, — говорит он.

— А вы кто такой?

Лев неторопливо разворачивается, опирается локтем о стойку и произносит абсолютно ровным голосом:

— Муж.

Я чуть не роняю тряпку.

— Муж? — недоверчиво переспрашивает мужик.

— Муж, — подтверждает Лев. — Второй год уже женат на этой крошке….

— Что-то вы не похожи на женатых…

— Мы не носим кольца, — невозмутимо объясняет он. — У нее аллергия на серебро, а на золото у меня. Плюс я плаваю, а в бассейне кольцо снимать надо, а если снимать, то обязательно потеряю. Мы это обсуждали. Долго. И решили так.

Мужик моргает.

— Свадьбу играли в июне, — продолжает Лев тем же тоном, каким обычно зачитывает тактическую схему команде. — Небольшую. Тридцать восемь человек. Тамада был лишний, я до сих пор об этом жалею. Моя мама подарила нам сервиз, которым мы не пользуемся, потому что он белый, а мы неаккуратные. Еще вопросы?

Я стою за стойкой, зажав рот, и умираю от едва сдерживаемого смеха.

— Да я это… я ничего, — мужик поспешно поднимается, роняя стул. — Я не знал.

— Теперь знаете, — кивает Лев.

— Извините, пожалуйста.

— Извиняйтесь перед ней, — говорит Лев и отходит в сторону, освобождая ему обзор.

Мужик действительно извиняется. Дважды. Потом оставляет на столике двести рублей чаевых, и уходит.

Колокольчик звякает. Я держусь ровно три секунды, а потом складываюсь пополам от смеха прямо за стойкой.

— Тридцать восемь человек! — выдавливаю я. — Лев! Тридцать восемь!

— Круглые цифры звучат неправдоподобно, — совершенно серьезно объясняет он, усаживаясь на барный стул. — Тридцать восемь самое то.

— А тамада?!

— Тамада — это боль, знакомая каждому. Она вызывает сочувствие.

Я хохочу так, что у меня начинают болеть ребра, а он смотрит на меня с абсолютно невозмутимым видом, только уголок губ едва заметно дергается.

— Ты страшный человек, — говорю я наконец, вытирая глаза.

— Я подготовленный человек.

— Ты соврал ему в лицо про сервиз…

— Я не соврал. У меня в семье действительно есть белый сервиз, который никто не использует. — Он пожимает плечами. — Все остальное — контекст…

Я наливаю ему кофе. Он платит, хотя я говорю, что не надо, и остается сидеть за стойкой до конца моей смены — молча, глядя в чашку, изредка задавая короткие вопросы про Нику и про то, во сколько я утром выхожу.

В шесть, когда заканчивается моя смена, он подвозит меня домой. Я почти сплю на переднем сиденье.

— Лев, — говорю я уже у подъезда, когда он глушит двигатель.

— М?

— Ты не мимо проходил…

Он молчит.

— Марк тебе сказал, да? Про кафе.

— Марк много говорит, — уклончиво отвечает он.

— Лев…

Он поворачивается ко мне, и в полумраке салона его светло-серые глаза выглядят почти темными.

— Ты работаешь ночами в круглосуточной кафешке на первом этаже дома, где на входе не работает камера, — говорит он ровно. — И возвращаешься одна в шесть утра. Мне не нравится ни один пункт из этого предложения…

— Это не твое дело.

— Знаю, — соглашается он. — Но ты не обязана отвечать за мои или Марка поступки. Все… Все, что мы делаем, все только на нашей ответственности.

Я не нахожусь с ответом.

А потом иду домой, поднимаюсь по лестнице и всю дорогу до квартиры глупо улыбаюсь в темноту подъезда, повторяя себе, что это ничего не значит.

Тридцать восемь человек на нашей свадьбе… Господи.

Гром Палыч объявляет дату районных на итоговом собрании команды, она через три недели, и с этого дня интенсивность тренировок взлетает так резко, что даже Дэн перестает шутить в перерывах, а Богдан начинает засыпать прямо в раздевалке между подходами.

— Три недели, — повторяет тренер, обводя команду тяжелым взглядом. — Три недели до того, как мы либо привезем медали, либо будем объяснять ректору, куда делись обещанные спонсорские контракты. Так что никаких развлечений, никаких дурацких сборищ и телочек, полная концентрация.

Лев и Марк переглядываются в этот момент так, что я, стоящая чуть в стороне с блокнотом, машинально фиксирую этот взгляд боковым зрением. Что-то в нем похоже на молчаливый уговор…

Додумать я не успеваю, потому что Гром Палыч тут же зовет меня разбираться с автобусами. Эти три недели оказываются самыми выматывающими и одновременно самыми странными в моей жизни, потому что чем ближе соревнования, тем очевиднее становится: что-то между Львом и Марком изменилось.

Раньше их вечное подначивание ощущалось как нормальная динамика двух друзей, слишком похожих характерами, чтобы не соперничать по любому поводу. Теперь во взглядах, которыми они обмениваются, стоит мне пройти мимо со стопкой полотенец, появляется что-то куда более острое. Азартное. И они, при всей своей занятости, будто соревнуются, кто окажется рядом со мной первым: кто донесет баул, кто подаст руку на скользком бортике, кто первым принесет кофе.

— Ты в курсе, что ребята уже ставки делают, кто тебе сегодня кофе принесет? — фыркает Лиза, встречая меня в коридоре универа между парами. — Дэн вчера картинно уступил очередь Марку. Дэн! Который последний раз кому-то уступал очередь в детском саду.

— Не говори ерунды, — отмахиваюсь я привычно.

Щеки у меня при этом предательски теплеют, потому что кофе от Марка на прошлой неделе действительно был, и я, кажется, слишком долго думала о том, что он запомнил, без сахара мне или с одной ложкой. Особенно ярко это соперничество проявляется в среду, когда я задерживаюсь в инвентарной, пересчитывая мячи перед выездом, и слышу, как в дверях сталкиваются оба.

— Я донесу сетку, — говорит Лев тем самым ровным, не терпящим возражений тоном, забирая у меня тяжелую сумку раньше, чем я успеваю возразить.

— А я как раз собирался проводить ее до автобуса, — тут же