Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen
Но что он мог сделать? Времена суровые, в этом мире каждый за себя. В конце концов, Ландберту тоже было обидно! Все вокруг твердят: «Рожай сыновей, они твоя опора в старости». А на деле? Вырастил парней, а они теперь смотрят на него как кредиторы на должника. Он что, обязан им по гроб жизни?! Кому бы самому старику пожаловаться?
— Вернулся... Ну и ладно, слава Богу, — Ландберт тяжело выдохнул, окончательно собирая волю в кулак, и зычно крикнул: — Ганс, зайди в горницу. Есть разговор. — Ганс-Младший, Фриц вы тоже зайдите. — Так... Марта, Гертруда-младшая, Хильда! Живо все сюда. — И ты, Гертруда, позови своего одиннадцатилетнего Ганса-Третьего. Пусть парень тоже слушает.
Увидев, как старик созывает весь семейный совет, Ильза мысленно закатила глаза: «Ну всё, суши весла, ужина сегодня не будет. Пойду тихонько к себе в каморку, достану из заначки медовую галету, хоть червячка заморю».
Пока дед собирался с мыслями, Ганс-Старший внутренне уже со всем смирился. В их краях к старосте бежали только тогда, когда отец умирал внезапно, не успев оставить завещания. Во всех остальных случаях как глава рода сказал, так тому и быть. Раз старик твердо решил выселить его - значит, выселит.
«Раз так, хрен с вами, делите», — мрачно решил про себя Ганс. Насильно мил не будешь. Он уйдет на этот пустырь, построит свой дом и заживет так, что эти крысы от зависти лопнут. Но когда старик, даже не дав сыну обсохнуть с дороги, сразу усадил всех за стол делить имущество, у Ганса-Старшего внутри всё равно всё заледенело от отцовской поспешности.
Когда все расселись по лавкам, старый Ландберт без лишних предисловий выложил карты на стол: — Про раздел хозяйства вы все уже от меня или от матери слышали. Повторять не буду. — Община выделит Гансу-Старшему новое место под усадьбу. Дом на три комнаты я ему построю... — старик перевел взгляд на опухшие глаза первенца, запнулся и вместо «глиняной мазанки» твердо договорил: — ...из хорошего рубленого бревна, на каменном основании! За счет казны дома.
Старая Гертруда аж подпрыгнула на лавке. Её глаза округлились и она принялась лихорадочно считать в уме: на глиняную мазанку ушла бы от силы одна серебряная монета на солому и гвозди. А на полноценный рубленый сруб плотникам придется выложить три, а то и четыре серебряных солида! Старик фактически подарил старшему лишнее серебро!
Впрочем, старуха вовремя прикусила язык, вспомнив: «Ладно, этот большой родовой дом со всеми пристройками в итоге всё равно отойдет моему любимчику Фрицу. Пускай старик сейчас потратится, лишь бы этот молчун Ганс поскорее убрался со двора».
— Из земли, — продолжил Ландберт, — выделяю Гансу-Старшему два утренних волока пашни и два волока холмов под овес.
При упоминании двух волоков пашни Гертруда чуть не взвыла в голос. В их округе плодородной пашни у реки было кот наплакал, на всю деревню едва наберется сотен пять волоков, на каждый двор выходило не больше семи-восьми. Землю эту веками передавали по наследству, купить её со стороны было невозможно, никто не продавал.
Усадьба Ландберта владела пятнадцатью волоками пашни, но всё это было дедовское наследство. Сам Ландберт за всю жизнь не смог прикупить ни единого клочка у реки! На рынке такой волок сейчас оценивали в безумные десять серебряных, да и то хрен найдешь продавца. Старухе буквально физически стало плохо от такой щедрости мужа.
— Два волока холмов это те, что прямо перед нашей усадьбой, — веско чеканил старик. — А два волока пашни те, что ближе всего к деревне, у чистого ручья.
Услышав, что Гансу отдают самые жирные, ухоженные куски земли, старая Гертруда уже открыла рот, чтобы устроить историческую истерику, но сидевший рядом Ганс-Младший мертвой хваткой вцепился матери в локоть и чувствительно сжал. Старуха задохнулась от возмущения, но промолчала.
Ландберт высказал всё, что хотел. Он выглядел смертельно уставшим, но, собрав остатки сил, прямо спросил старшего сына: — Ну что, Ганс-Старший? Я всё сказал. Каково твое слово?
«А что я могу сказать?» — Ганс низко опустил голову, на его губах заиграла злая, презрительная усмешка: — Как отец решит, так и будет. Слушаюсь.
— Вот и ладно, — облегченно кивнул Ландберт и повернулся к остальным сыновьям: — А вы что скажете, оболтусы?
Ганс-Младший и Фриц, получившие по факту всё остальное родовое наследство, довольно закивали головами, едва сдерживая улыбки: — Всё по справедливости, отец. — Как скажешь, так и сделаем. На всё твоя воля.
Покорность сыновей вернула старику благодушное настроение. Он довольно расправил плечи и величественным жестом поманил к себе одиннадцатилетнего внука Ганса-Третьего.
Заводим волынку, поехали!
— Ганс-Третий, — старый Ландберт с глубоким вздохом притянул к себе одиннадцатилетнего внука за плечи и заглянул ему в глаза. — Помни: твой старший дядя пожертвовал всем ради твоего будущего.
— Ану, пади пред ним на колени и поцелуй ему руку.
— Поблагодари дядю за то, что уступил тебе долю. И отныне помни его доброту. Будешь чтить его и кормить до самого гроба!
Когда колени мальчишки коснулись дубовых досок пола, у старого Ландберта отлегло от сердца. «Ну всё, — подумал старик, — слава Богу. Теперь у Ганса-Третьего будет богатая свадьба, а Ганс-Старший на старости лет не останется без куска хлеба. Я сделал всё, что мог, как истинный глава рода».
Но сам Ганс-Третий, целуя мозолистую руку дяди, внутри так и кипел от злости. «С какой радости я должен кормить этого неудачника? — думал одиннадцатилетний сопляк. — Меня вырастили отец с матерью, а этот дядька всю жизнь был пустомелей. Только потому, что Бог не дал ему сына?»
Мальчишка вырос на бабьих сплетнях мачехи и матери, с пеленок привыкнув презирать бездетного дядю Ганса. В его глазах тот был бесполезным приживалом, который только обузу для дома создавал.
Сам Ганс-Старший, принимая этот вынужденный оммаж, тоже сидел мрачнее тучи. «Что отец вообще себе думает? — горько размышлял он. — Он что, заранее решил, что Марта больше не родит? Неужели он запрещает мне в будущем взять на воспитание сироту и передать ему это новое хозяйство?!»
А у старой Гертруды в этот момент ногти едва не прокусили ладони от ярости. Она лихорадочно подсчитывала убытки: «Тот рубленый дом, что обещал старик, да два волока жирной пашни у ручья... Да это же добрых тридцать пять серебряных солидов! На эти деньги можно было четырех внуков женить! А если прибавить сюда плуг, борону, пару мешков посевного зерна, одеяла и зимние плащи, которые Ганс заберет с собой...