Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen
Пятьдесят солидов серебром! Да вся их усадьба, вкалывая от рассвета до заката, за целый год откладывала в сундук от силы солидов десять. Старик за один вечер разбазарил трехлетний труд всей семьи ради этого молчуна!
Младшие братья, Ганс-Младший и Фриц, помалкивали, они-то понимали, что всё равно остались в жирном плюсе, отжав усадьбу. Третья сноха Хильда тоже тихо радовалась: главное, что этот бездетный дядька не повиснет на шее её ветви.
Единственной, кто был готов взорваться от злости наравне со свекровью, была вторая сноха, Гертруда-младшая. Её душила жаба: «Как так-то?! Мой сын берет на себя обязательство кормить этого старика в будущем, а выгода достается третьей ветви?! Старик Ландберт совсем из ума выжил со своей любимой Гертрудой-старшей!»
Что касается Марты, то у нее слезы давно кончились. Она сидела на лавке неподвижно, словно деревянное изваяние святой девы в сельской церкви.
И хотя в этой комнате радовался один только старый дед, раздел имущества по его воле был решен.
На следующее утро, едва доев ячменную кашу, Ландберт взял кошель с монетами и зашагал к общинному фогту, чтобы закрепить за Гансом пустырь под усадьбу. Вернувшись, он прихватил жену, сыновей и отправился к старосте Конраду писать официальную отказную грамоту.
Староста Конрад чин по чину вывел на пергаменте: сколько брёвен выделяется на дом, какие поля отходят старшему, сколько плугов, овец и шерстяных одеял выдается переселенцам. Дойдя до последней строчки — «Семейная казна», Конрад поднял глаза на дядю: — Ну а серебро как делить будете, дядя Ландберт?
Тут старик аж хлопнул себя по лбу, про монеты-то он в запале и забыл! Не советуясь со зыркающей на него женой, он твердо отрезал: — За год наш дом выручает с ярмарок около двадцати серебряных солидов чистыми. Делим на четыре части. Гансу-Старшему причитается ровно пять солидов.
Услышав про пять солидов, старая Гертруда позеленела от злости. Но по законам марки бабам на совете мужчин слова не давали, хоть ты лопни от злости, а сделать ничего не можешь.
Едва добравшись до дома, старуха демонстративно схватилась за сердце, запричитала, что её разбила немочь и завалилась на солому на печи, демонстративно умирая.
Глава 6. Свои четыре волока
Ганс-Старший прекрасно видел симуляцию мачехи, но ему было плевать. Он считал эти пять солидов своей законной кровной долей. Отец наконец-то поступил по справедливости, это был его прощальный дар сыну и отказываться от денег Ганс не собирался.
Чтобы не мозолить глаза умирающей мачехе, Ганс-Старший скомандовал Марте и Ильзе собираться: — Пошли. Глянем на нашу землю.
Два волока пашни у них были в общем поле и где именно дед прорубит межу и посадит пограничные кусты терновника, еще предстоит решить на днях. Поэтому Ганс повел семью смотреть на дальние холмы, где им предстояло строить новую жизнь.
Пройдя через заросший бурьяном пустырь, Ганс внезапно остановился посреди высокой травы: — Вот. Здесь мы и будем жить.
Ильза огляделась... и у нее дернулся глаз. Она повернулась назад, прикинула расстояние до деревни и поняла, что ближайший фахверковый дом соседей торчит где-то в полумиле от них. Глушь несусветная.
— Ну и дичь... — не удержалась от комментария девочка.
— В деревне места мало, — спокойно возразил отец. — Зато из всех свободных пустырей этот ближе всего к воде.
«Яблоко от яблони, — подумала Ильза. — Логика у папаши точно такая же, как у деда».
Проследив за рукой отца, Ильза действительно увидела на западной стороне участка глубокую низину. Они подошли ближе. Перед ними раскинулась яма шагов пятнадцать в длину и ширину, глубиной в три человеческих роста. Вот только воды в этом «водоеме» было едва ли выше колена. Вода казалась относительно чистой, но на дне Ильза отчетливо разглядела жирный черный ил, в котором радостно резвились огромные тучи личинок комаров.
Девочка инстинктивно зажала нос, хотя гнилью вроде пока не несло.
«И вот это они называют прудом? — тоскливо подумала Ильза. — Если этот рассадник малярии — пруд, то где тут лебеди, кувшинки и романтика?!»
Пока топ-менеджер из XXI века испытывала экзистенциальный кризис, её средневековый отец сиял от гордости, как начищенный пфенниг. — Когда наш дом только перекупал эти холмы у общины, дед Ландберт выбрал это место именно из-за ямы! Она самая большая в округе. — Раз яма большая, значит, весной тут задержится много талой воды. А где вода там и овес лучше растет. Мы с твоими дядьками каждую зиму, когда работы в поле нет, приходили сюда с лопатами, углубляли дно, а этот жирный ил таскали на носилках на поля как удобрение. Смотри, яма стала в два раза глубже, чем была тридцать лет назад!
Глядя на этот трудовой энтузиазм отца, готового всю жизнь ковырять землю ради пучка овса, Ильза мысленно зарыдала.
«Ну за что мне это? — меланхолично думала девочка, глядя на мутную лужу. — Мы еще даже бревна не привезли, а я уже скучаю по чистым водам нашей речки Альц. По её прозрачным струям, по ракам под корягами, по весеннему шуму воды и тихому зимнему льду...»
Суровая средневековая реальность умудрилась пробудить в бывшем циничном директоре по маркетингу дремавшего поэта-романтика.
— К тому же, — продолжал Ганс-Старший, — вода тут, конечно, застойная, пить её нельзя. Но в этом-то и вся прелесть! — Прелесть? — Ильза посмотрела на отца как на умалишенного. — Вода гнилая и это хорошо?
— Конечно, глупышка! — Раз вода не питьевая, бабы из деревни сюда с ведрами и стиркой не ходят. Значит и дорогу сюда никто не топчет. Видишь, бурьян вокруг вырос выше человеческого роста? А по законам нашей марки, если к твоему пруду никто не ходит, ты имеешь полное право обнести его частоколом и включить эту землю прямо в черту своего двора! То есть, берег пруда станет нашей частной территорией!
— Говорят, тут добрых треть волока земли сверху выйдет! — Ганс-Старший стоял посреди бурьяна перед этой зловонной лужей с таким видом, будто только что отжал у соседа графский замок.
Ильза лишь тихо вздохнула от такой наивности. Место глухомань несусветная, настоящие выселки! Если переводить на язык недвижимости XXI века, то старая дедовская усадьба находилась в элитном внутреннем кольце деревни, а этот пустырь на самой зачуханной кольцевой у самой свалки. Из первого переулка их выкинули на глухую окраину, а папаша радуется так, будто выиграл джекпот. Одно можно сказать точно: её отец потрясающе неприхотливый мужик.
— Целая треть волока даром! — у Марты, которая до этого шла молча, как тень, аж глаза загорелись. — Пресвятая дева, вот это удача!
Земля для немецкого крестьянина это религия. Марта, которая всю