Натурщица - Эсми Де Лис

И тогда осознаю: я одна, помощь не придет. Они не собираются спасать меня. Их холодное вдохновение нуждается именно в моей сломленности, в моем страхе.

Безысходность – это когда перестаешь верить, что что-то можно изменить.

И остается только стоять, дышать, чувствовать, как страх превращается в оцепенение.

Я растворяюсь в этом ощущении, становлюсь прозрачной, чужой самой себе. Все, что было мной, гаснет – и остается лишь холод.

Это и была моя инструкция.

Быть жертвой.

Живым этюдом чужого кошмара.

Его руки оставляют на коже следы, будто ожоги – такие, что не заживут никогда. Я чувствую их, незримые раны, что начинают гнить прямо в моей душе, растекаясь ядом по венам.

Я кричу, захлебываясь собственным голосом. Тело дергается, сопротивляется, но каждый мой рывок оказывается тщетным.

– Пожалуйста, не надо, – говорю я в пустоту. Но даже когда он медленно снимает с себя ткань, скрывавшую нижнюю часть тела, я продолжаю умолять. В голосе дрожат остатки веры в чудо, которое так и не приходит.

Он проводит ладонью по ягодицам. В этом движении есть что-то чудовищно искаженное: притворная нежность, издевательское «успокоение» перед тем, что должно произойти.

Я бьюсь, как пойманная в сети птица. Мысли путаются, но одна ясность пронзает все мое сознание: я сама согласилась.

И теперь я ненавижу всех: себя, за наивность; художников, что лишь лихорадочно выводят мазки; начальника, что отправил сюда, как на бойню; и его – мужчину, что наслаждается каждым моим рыданием, каждым изломом тела, каждым моментом моей беспомощности.

Он внезапно замедляет движения, и раздается шорох, словно что-то деревянное скользит по поверхности стола. Я не вижу, что именно он берет, но сердце ударяется болезненно часто, предчувствуя новую пытку. И только тогда, когда прохладный ворс касается внутренней стороны бедра, я понимаю: это кисть.

Неизвестный в маске действует с пугающей аккуратностью, создает картину на моей коже. Каждый мазок ложится тяжелым штрихом краски, расползаясь по изгибам тела. Он медленно скользит кистью по округлости ягодиц, проводя линии, как художник, одержимый мрачным вдохновением.

Краска холодит и обжигает одновременно, прокладывая путь все ниже. Мазки становятся настойчивее, опасно приближаясь к запретной границе. Я дрожу, стиснув зубы, чувствуя, как сердце колотится в груди, готовое вырваться наружу.

– Что ты… делаешь? – Голос срывается на едва слышный, обессиленный шепот, в котором смешиваются страх и растерянность.

Но он не останавливается. Кисть продолжает свой путь.

Он не слышит меня. Или, что еще страшнее, слышит и намеренно игнорирует. Кисть двигается медленно, смакуя каждый миллиметр кожи.

Он наклоняется чуть ближе, и за маской слышится короткий, тяжелый вдох. Зверь втягивает запах своей жертвы. Я вжимаюсь сильнее в стол, но веревки не позволяют пошевелиться. Я ощущаю себя статуей, над которой склонился сумасшедший скульптор, решивший придать ей новый, ужасный смысл.

Кисть на миг замирает у слияния бедер. Повисает мучительно длинная пауза.

И вдруг он проводит ею по клитору, останавливаясь на мгновение и надавив сильнее. Я напрягаюсь всем телом. Но необъяснимое вибрирующее чувство внезапно накрывает низ живота. Я не знаю, что это. И не хочу знать.

– Прошу… не надо… – выдыхаю я так тихо, что сама не уверена, произнесла ли слова вслух.

Мое мокрое от слез лицо безразлично смотрит на зал, где периодически ловлю взгляды художников. Но им совсем не жаль меня, они лишь пытаются перенести каждый момент моего позора на холст, чтобы получить животрепещущую картину и наверняка сорвать куш, продав ее богатым озабоченным коллекционерам.

Незнакомец водит кистью по промежности. В какой-то момент мое тело предательски начинает расслабляться от принудительных ласк. Чувствую, как твердеют соски, как наслаждение окутывает тело, как ноги почти сами начинают раздвигаться. Я не хочу этого. Не хочу ощущать этого. Не хочу. Не хочу. Не… хочу.

Все заканчивается так же внезапно, как и началось. Он убирает кисть, завершив свой «шедевр». В буквальном смысле. Я чувствую, как на спине начинает расплываться неизвестная жидкость.

Я моментально понимаю: он ласкал себя. Слышу его рваные выдохи.

Ублюдок. Психопат. Ненормальный.

Мужчина наклоняется ко мне так, что чувствую его горячее дыхание около уха. Снова вздрагиваю и задерживаю дыхание.

– Чудесная композиция, не правда ли, дьяволенок? – Я впервые слышу его голос. Он до жути хриплый, отдающий вибрацией. – Ты навсегда стала моим шедевром, Лили Деверро.

Узлы ослабевают, но мышцы уже не слушаются, лишенные сил. Тело обмякает, и я бессильно оседаю на холодный каменный пьедестал.

Шелковая ткань скользит по воздуху и падает рядом. Он бросил ее, как подачку. Материя задевает бедро, медленно сползая вниз, прикрывая лишь часть наготы.

Мой насильник ушел. За ним – художники, словно стая хищных птиц, насытившихся зрелищем. Их шаги стихают, и зал погружается в мертвую тишину.

Я одна. Лежу на пьедестале, неподвижная. Вокруг красные шелка.

Холод камня проникает в кожу. И лишь одно было несомненно: этой ночью для меня больше не стало мира, каким я знала его прежде.

Лили

Я запираю дверь ванной на замок, хотя знаю, что дома одна. Дрожащими пальцами стягиваю одежду, оставляя ее грязной кучей на холодном кафеле. Подхожу к зеркалу. Мне нужно увидеть масштаб ущерба. Преодолевая тошноту, я медленно поворачиваюсь к отражению спиной и выгибаю шею.

В горле застревает беззвучный крик. Ноги подкашиваются, и я вцепляюсь в край раковины, чтобы не упасть.

Вся моя спина – от лопаток до поясницы – покрыта густой засохшей черной краской. Но это не просто хаотичные мазки. Это лицо. Мое лицо.

Он нарисовал мой портрет. Огромные, расширенные от животного ужаса глаза. Рот, перекошенный в беззвучной мольбе. Напряженные мышцы шеи. Он с точностью перенес мой страх на мою же кожу. Он украл мою эмоцию и заклеймил меня ею. С моей спины на меня смотрела жертва. Меня затрясло. Нужно это убрать. Смыть. Стереть. Прямо сейчас.

Я рывком включаю кран.

Обжигающая вода падает на меня сплошной стеной. Я стою неподвижно, пока кожу не начинает щипать, но мне все еще холодно. Внутри меня открылся какой-то бесконечный лед, и никакая температура не может его растопить.

Пальцы дрожат, когда я провожу ладонью по шее, по плечам. Я словно стираю свою кожу. Тру мочалкой снова и снова, пока тело не становится красным. Но грязь не уходит.

Я закрываю глаза и слышу, как капли ударяются о плитку. И вдруг понимаю, что не чувствую себя живой.

Может, я сама позволила? Сама позволила себе быть удобной для всех? Может, я и правда – не человек, а предмет, которым можно пользоваться?

Я смотрю вниз – вода течет