Рождественские желания и ирландские поцелуи - Дебби Джонсон

– Узнаю́ папу, – говорю я невесело.

Шутки, напускное самодовольство, всё это – ширма, которая скрывает истинные чувства. Инсульт не вызвал тяжелых последствий, но все равно был серьезным происшествием. Напоминанием о собственной смертности.

Папе нужно отдыхать. Но он не будет – уж я-то знаю. Слова о «форменном уродстве» – тревожный сигнал. Они пропитаны меланхолией, а папа к ней склонен. По крайней мере, он всегда называл это именно так – ему казалось, что это звучит романтичнее, чем фраза «я на грани депрессии», хотя она точнее всего отражала бы суть. Я знаю, что после моего отъезда вокруг него всегда были люди. Работа у него такая, что в одиночестве особо не посидишь. Но это не значит, что ему не было одиноко. О новых отношениях речи никогда не заходило. Помню, в те редкие моменты, когда мы разговаривали, в папином голосе всегда слышалась нотка сожаления. Тихая, но отчетливая.

Меня вдруг накрывает волна вины – такая мощная, что того и гляди собьет с ног. Когда я уезжала, я злилась на папу. Мне было шестнадцать, и я сходила с ума от боли. За годы злость улеглась – но, кажется, не до конца. Мне стоило вернуться раньше. Быть инициативнее. Когда я повзрослела и смогла перемещаться без сопровождения, мы виделись с ним в Лондоне – но в деревню я не приезжала ни разу. Он, правда, и не звал да и сам не прилетал в Штаты – но это не важно. Можно было не ждать приглашения. Можно было перечеркнуть давние обиды и приехать.

Папа – человек непростой. И общаться с ним порой трудно. Он обаятельный, харизматичный, умеет говорить убедительно. Я всегда знала, что он меня любит, – но он ни разу не намекнул, что хотел бы видеться чаще. Мне даже казалось, что ему проще, когда я далеко. Но, может, это была просто маска? Может, он стеснялся просить о таком? Не хотел чувствовать себя обузой? Надо было прикладывать больше усилий. Он уже далеко не юноша. Я даже рада, что все-таки узнала правду: если бы мама не навела справки втихаря, мы, наверное, так бы и оставались в неведении.

Говорю себе: самое главное, что я приехала. Прошлого не изменить. Отношения – штука сложная, а с таким человеком, как мой отец, – особенно. Он кажется таким открытым, таким жизнерадостным – но на самом деле очень замкнутый. Даже с собственной семьей. Мама никогда не говорила о нем плохо, но однажды заметила, что папина общительность и оптимизм – это его броня. Он прячет за ней свои истинные переживания. Звучит правдоподобно. Папа из тех, кто может балагурить в компании, а потом вдруг сбежать ото всех, чтобы долго-долго смотреть в окно и думать о чем-то. Иногда я задаюсь вопросом: а хорошо ли я знаю родного отца? Смог ли он хоть кому-нибудь показать себя настоящего?

В гостинице две лестницы. Одна – для постояльцев и ведет наверх, к номерам. Другая – наша, семейная: по ней можно прийти в ту часть здания, которую мы всегда называли домом. Небольшую, но нам хватало – особенно когда проводишь на улице почти все свое время, а внутрь заходишь, только когда родители заставляют.

Общие помещения гостиницы недавно ремонтировали, а вот лестница наверх точно такая же, какой я ее помню. Даже ковер не сменили. Я берусь за деревянные перила и начинаю подниматься по крутым ступеням. Удивительно, но у меня такое чувство, будто в прошлый раз я ходила по ним вчера. Дерево под пальцами такое знакомое. Ноги сами переступают серединку четвертой ступеньки – я знаю, что она скрипит. Достаточно громко, чтобы родители услышали, как подросток крадется домой за полночь.

На лестничной площадке я останавливаюсь, перевожу дыхание и улыбаюсь фотографиям на стенах. Вот снимок с моей свадьбы – хотя папа на нее не приехал, а брак давно распался. Вот я маленькая, вместе с мамой и папой. Вот папина родня, вот они с мамой еще до моего рождения. В коллекции снимков лишь один сделан после моего отъезда. Одиннадцать лет назад. Когда мы с папой встретились в Лондоне. Смотрю на фото и чувствую легкую грусть. Я понимаю, что его жизнь не остановилась, когда мы с мамой уехали в Штаты. Просто сам он, похоже, не очень-то ей наслаждался.

В гостиной – новый диван и телевизор. Шторы заменили, но все остальное на месте. Большие дубовые стеллажи, видавший виды сосновый стол, высокие окна с видом на бухту. Я провожу пальцами по стенам, нащупывая знакомые неровности штукатурки и обоев. Не могу поверить, что я и правда в родной деревне, и изо всех сил держусь, чтобы не разреветься. Я собиралась в такой спешке, что даже не подумала, какой окажется эта поездка, – все мысли были о папе, о билетах, о логистике, и эмоции застали меня врасплох.

Никаких украшений в гостиной нет, елки тоже – и почему-то от этого немного больно. Была ли у нас вообще елка? Или мы украшали только первый этаж? Хмурюсь, стараясь выудить из памяти хоть что-нибудь, – и вдруг всплывает картина. Мы с Лиамом наряжаем второй этаж – взрослые нам разрешили. Да, елка все же была – маленькая, пластиковая. Когда мы развесили на ней украшения, за ними не было видно веток. Сейчас нет даже этой малютки. Дело в папиной болезни? Или это повторяется из года в год? Гостиница внизу нарядная, праздничная, а здесь – ни намека на Рождество.

На кухне сделали ремонт. Новые шкафчики, другие столешницы. Зато следы одинокой жизни никуда не делись – одна кружка у чайника, одна тарелка на сушилке. Заглядываю в кладовку: консервированных супов непростительно много. В холодильнике пусто, если не считать дорогого на вид стилтона[5] – что, в общем-то, вполне в папином стиле. Пока я тут, надо проследить, чтобы он нормально ел. Это я точно могу. Сварю суп – настоящий, не из банки – и побалую его десертами. Он обожает старомодные лакомства: рулет с джемом, бисквитный пудинг с золотистым сиропом и заварным кремом. Вот уж от чего он точно не откажется.

Где он сейчас? Дома ли вообще? Папа всегда любил вечерние прогулки по пляжу – закатами он мог любоваться бесконечно. Но ступени, ведущие вниз, к бухте, крутые и неровные, и я очень надеюсь, что он не пойдет туда один.

Хотя, может, всё куда проще: он отдыхает у себя в спальне или закрылся в кабинете на чердаке. На столешнице я замечаю полупустой стакан воды, а рядом