Пока не развели мосты - Анна Аникина

— Хома..., — тронула её за рукав Федосеева, — Алла, ты это..., — впервые назвала её по имени одноклассница, — Как так? Правда что ли, балерина?

Алла кивнула.

— Бывшая, Арин.

Алле было почти не больно это произносить. Но тут, сколько ни сопротивляйся, ничего не изменится. Балетный поезд давно ушёл. Два раза в такую реку никто не входит.

— Здесь поступать будешь?

Алла снова кивнула. Будто у неё есть выбор. Кроме бабушки, она никому не нужна. У папы новая семья.

— Ой, а я в Питер рвану. Тоже столица. Там мужиков богатых полно. Наши только пиво хлестать на лавке могут.

— Удачи, Арин! — искренне пожелала ей Ларионова.

Бабушки не стало в октябре. Просто остановилось сердце, когда шла в магазин. Весть принесла всё та же Федосеева. Она как раз на выходные приехала из Питера к маме. Шла мимо и увидела, как бабушка одноклассницы упала без сознания.

Алла так быстро не бегала никогда. В домашних тапочках выскочила из подъезда и помчалась по лужам и скользким опавшим листьям.

Скорая приехала быстро, что было невероятным везением. Но на этом хорошие новости закончились. Пульса уже не было. Арина держала бьющуюся в истерике Аллу, пока бабушкино тело молча грузили в скорую в плотном чёрном мешке люди с нечитаемыми эмоциями на лицах.

— Пошли. Тебе домой надо. А то и тебя вот так, не дай бог, — Арина силой увела Аллу домой, — Водка есть? Что так смотришь? Не мне. Тебе. Как лекарство, — Арина пошарила по шкафам. Нашла бутылку. Налила в рюмку немного, — Пей, Ларионова!

Алла замотала головой.

— Пей, дура! Рухнешь сама, кто к тебе в больницу придёт?

До Аллы быстро дошло, что никто. Некому. Она взяла в руку рюмку. Покрутила, не решаясь.

— Выдох, выпила, потом закусить, — инструктировала Арина, двигая Алле кусок хлеба.

Алла очень старалась. Выдохнула резко. Выпила. Горло обожгло.

— Закусывай! Дура ты, Ларионова, водку что ли не пила никогда?

Алла снова замотала головой.

— Всё, пошла я. Мои дома меня потеряли.

— Спасибо тебе, — еле шептала Алла.

Алла затуманенным мозгом соображала, что делать. Позвонила дяде Вите. Тот длинно матерно высказался.

— Жди.

Приехал действительно быстро. Не один. Со своей женой тётей Леной. У Аллы было дежавю.

— Вить, где у матери деньги-то на похороны? — совала нос на каждую полку открытых настежь шкафов дяди-Витина жена, — Или уже скоммуниздили всё? — кивнула на племянницу мужа.

— Не тронь девку, болеет она, — осадил её дядя Витя.

Алла сжалась в комок. Получалось, что тётя Лена считает её воровкой?

— Чего она болеет? На всём готовом живёт тунеядка здоровенная, — не пощадила её тётя Лена, — Хорошо, что квартира теперь наша. Продадим, купим тот дом, что с большим участком. Да, Вить? Так, чтобы теплицы, баня своя. И в городе. Только давай туалет в доме. И чтоб посудомойку на кухню.

— А я? — подала голос Алла.

Она была в шоке. Водку она пила впервые в жизни. Язык плохо слушался. Ей хотелось закричать, что так нельзя! Бабушка только что умерла. И её ещё не похоронили даже, а уже делят квартиру и планируют свое будущее. Но хватило только на один короткий вопрос.

— А ты поедешь, откуда приехала. Ты же там прописана. Ну, пока мы тут оформлять будем, поживи. Не жалко.

Тётя Лена нашла всё-таки припрятанный у дальней стенки шкафа пакет с одеждой и деньгами на похороны.

Алла сидела не шелохнувшись. Всё повторялось. Родные уходят от неё вот так страшно. Практически на глазах. Захочешь забыть — не забудешь. И ничего не сделаешь. Никаким усилием воли. Не держишь человека на этом свете ни мышцами, ни мыслями. Это же не балет.

Воздух перед глазами, казалось, стал осязаемым и плотным. У Аллы потемнело перед глазами. Никто не стал приводить её в сознание. Очнулась сама уже на следующее утро. Собралась в институт. Голова, как ни странно была ясной. И приступа не случилось. Алла решила, что не упустит ещё один шанс получить профессию. Бабушка бы не одобрила. Надо, Федя. Надо. Хорошо было бы иметь хоть какой-то план на жизнь.

Краснодипломники имели право выбрать флот. Это Бодровский знал давно. Но никак не думал, что тоже будет в числе обладателей "красной корочки". При этом никакой "синей рожи" ни у него, ни у Вадима, тоже без сомнений идущего на красный диплом, не наблюдалось.

Вообще-то Юрка думал, что обязательное распределение — это как-то легче. Послали тебя на Тихий океан, ты козырнул, взял вещи и поехал, куда велено. И матери было бы просто объяснить, почему ты не цепляешься ни за одну возможность остаться в Питере. Почему не хочешь воспользоваться связями отца.

Ветру так вообще предлагали адъюнктуру сходу. И место на кафедре. Но у будущего лейтенанта Ветрова были чётко определённые планы — Северный флот. Там служил и там погиб его отец. Дело принципа ему служить именно там.

Последние курсантские годы Бодровский жил дома. Хотя, его б воля, лучше бы в общежитии. Да, сытно. Да, уютно. Но не хватало той свободы, которая была, как ни странно, все годы казарменного положения. Там ты сам себе хозяин. А дома хозяин — отец. И мама хозяйка. А ты так — детё малое.

— Бодря, кретин, пользуйся, пока родители живы. Я б многое отдал, чтобы вот так рядом со своими побыть.

Прав был Ветров. Родители — святое. Юрка думал, как рассказать матери, что он вслед за Вадимом подал рапорт на распределение на Северный флот.

Но она первой вдруг взяла его за руку и со словами: "Надо поговорить" закрыла дверь в кухню. Юрка по одному только выражению её лица понял, что дело неладно.

— Мам, что?

— Сыночек, я не знаю..., — она комкала край кухонного фартука, — Тебе, наверное, придётся как-то...

— Мам, договаривай. Что придётся? Куда придётся? Кому?

— Вчера папе звонил Колесник. Алексей. Ну, со службы. Капитан-лейтенант Колесник. И нас пригласил на помолвку. Или что-то вроде того. У него самого день рождения и они с будущей женой празднуют, что решили пожениться.

У Юрки в голове не вязалось нешуточное волнение мамы и такие события в семье отцовского сослуживца.

— В чем проблема? Идите на здоровье. Я сам справлюсь. Не