Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова
Я чувствую, как уголок моих губ сам собой тянется вверх.
— Собаки не так скучают, как люди. Байкал умеет ждать. Но… наверное, да. Немного скучает.
Ваня удовлетворенно кивает, как будто получил и разложил по полочкам важные, фундаментальные сведения о мире. Его рука, уже в варежке, находит мою и крепко в нее вкладывается.
Мы выходим на улицу. Снег падает большими, ленивыми хлопьями, застилая следы. Тишина стоит такая густая, что слышно, как он хрустит под нашими ногами.
Идем к машине. Ванечка отпускает мою руку и бежит вперед по протоптанной тропинке. Он что-то напевает себе под нос — отрывисто, невпопад, как чириканье залетевшей в подъезд птицы.
Я иду следом, не спеша. В этой морозной тишине, под бесшумный снег, во мне раскрывается что-то простое и твердое, как будто невидимая нить связывает меня с этим мальчишкой впереди, с его сегодняшней царапиной, с памятью об его отце. И уходит корнями в эту землю под снегом. Это не счастье, а спокойное понимание, что мы здесь, и это наша жизнь, в ее суровой и честной простоте. И это правильно.
Глава 7. Марк
Выходить за ворота в сопровождении ста килограммов живой, пушистой брони — это совсем не то же самое, что выходить в одиночку. Я чувствую себя первопроходцем. Я затягиваю петлю на запястье потуже. Так надежнее. В экстренной ситуации не выроню. Тактически верно.
Мы выходим за калитку. Под ногами укатанная снежная дорога, широкая, с четкими следами от колес. Проблема в том, что она ведет в обе стороны, растворяясь в белой дымке. Куда идти? Я выбираю наугад, к единственному видимому дому метров за сто. Хотя бы спросить.
И мы идем. Байкал оказался идеальным спутником. Он движется ровной, мощной рысью чуть впереди, не натягивая поводок. Проходящая мимо кошка удостаивается лишь беглого, презрительного взгляда. Уверенность, исходящая от этого животного, наполняет и меня. Я расправляю плечи под тяжелой дохой. Мороз щиплет щеки, дыхание ровное. Я не жертва обстоятельств, а исследователь с верным волкодавом на поводке, покоряющий Арктику.
Идиллия длится не долго. Внезапно Байкал замирает. В его позе не просто настороженность, а полная, абсолютная концентрация на чем-то, чего я не вижу и не слышу. Ледяная тревога скребет мне под ложечкой.
— Что?.. — начинаю я.
И тут происходит все сразу. Мощный, как удар поддых, рывок, больше похожий на катапульту. Моя рука, с пристегнутой к ней силой в сто килограммов, становится точкой приложения нечеловеческой мощности. Ноги выбивает из-под меня мгновенно и без спора. Я падаю на спину, и мир опрокидывается. Спина и затылок глухо шлепаются в снег, выбивая из легких «уфф!». А потом начинается путешествие на спине. Я скольжу по насту, как бесплатный груз, подпрыгиваю на кочках, вижу мелькающие лапы Байкала и белое небо. Снег забивается за воротник, в рукава, в рот. Я пытаюсь кричать: «Стой! Назад! Черт! Ты куда?!» — но голос срывается на хрип от тряски. Поводок — мой якорь и мой капкан. Я беспомощен, как мешок с картошкой. Единственная мысль в промороженной голове: «И зачем я так туго затянул эту чертову петлю?!»
И так же внезапно, как началось, все кончается. Байкал останавливается. Я лежу, отдышаться не могу, глотая ртом холодный воздух. Звенит в ушах. А потом из сугроба рядом выскакивает мальчишка лет шести в ярко-желтой куртке.
— Байкааал! — визжит он от восторга и бросается собаке на шею.
И происходит чудо. Гроза тундры, только что тащившая меня, как трофей, превращается в гигантскую плюшевую игрушку. Он виляет хвостом, лижет ребенку лицо и уши, а тот смеется и пытается обнять его толстую шею. Картина идиллии. Собака и дитя. Я же лежу в двух метрах, привязанный к счастливому псу, как нелепый и ненужный прицеп.
Я медленно, со звуком, похожим на стон раздавленного тюленя, поднимаюсь. Каждый мускул ноет. Я отряхиваюсь, и с меня сыпется целый сугроб. Поводок все еще мертвой хваткой впился в запястье. Я стою, красный от усилий и унижения, и смотрю на эту сцену.
— Супер, — шепчу я, пытаясь ослабить петлю, которая впилась в плоть. — Лучше и не придумаешь.
Я вожусь с проклятой петлей, которая впилась в запястье как удавка. Пальцы закоченели и не слушаются.
И тут слышу шаги. Медленные, уверенные, хрустящие по снегу. И тот самый голос, спокойный и режущий, как лезвие по льду.
— Ваня, хватит душить собаку. Она тебе не игрушка.
Я замираю, не поднимая головы. Вижу в периферии зрения меховые сапоги, практичные, без намека на каблук. У меня внутри все обрывается. Да блин, ну почему ОНА? Почему всегда она, в самый идиотский момент? Закон подлости во всей красе. Медленно, преодолевая дикое желание провалиться сквозь землю, поднимаю взгляд.
Она не говорит ничего. Просто стоит и смотрит. Ее взгляд медленно ползет по мне — от моего, должно быть, идиотски гордого лица, вниз, к руке, затянутой в петлю… и к собаке. Пауза тянется вечность.
— Эффектно, — наконец произносит она. Всего одно слово. Но в нем — целый мир насмешливого превосходства. Оно висит в воздухе, как пощечина.
Горло у меня пересыхает. Снег тает за воротником, стекая холодной струйкой по спине. Я пытаюсь отцепить проклятую петлю, но мои пальцы — просто деревянные палки.
— Это… тренировочный инцидент, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло, неубедительно даже для меня самого. — Проверка систем на прочность.
Она молча подходит ближе. Смотрит на мою красную, врезавшуюся в кожу кисть, на то, как я беспомощно ковыряюсь в узле.
— В следующий раз, для полного антуража, советую привязать поводок к поясу, — говорит она тем же ровным, ледяным тоном.
От этих слов меня будто ошпаривает кипятком унижения.
— Спасибо за ценную рекомендацию, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Обязательно оформлю ее в виде меморандума. «Техника безопасности при эксплуатации локального природного явления по кличке Байкал».
Мальчишка отрывается наконец от собаки и смотрит на меня большими, любопытными глазами.
— А дядя почему без санок катался?
Я чувствую, как скула начинает нервно дергаться. Наталья не отвечает ребенку.