В темном уголке сердца - Лисина Кони

Я понимаю, что его злит то, что мама давно не выходила на связь, и знаю, что он не злится на меня, но… Черт. Мэдди?

— Хорошо.

Я сглатываю ком в горле.

— Я скажу тебе, что решу, когда определюсь.

— Не расстраивайся, орешек. Что случилось?

Голос становится мягче, в нем меньше раздражения, и мне сразу легче.

— Ничего, — вру я, и готова поставить левую руку на то, что он чует ложь за километр. — Я просто вымоталась. Неделя была тяжелая.

Он негромко мычит, будто понимает, что я недоговариваю. Если честно, я и сама не уверена, что знаю всю правду.

— Реабилитация идет нормально? Доктор Симмонс и правда такой хороший, как говорят?

Да, с руками у него все в порядке.

Стоп.

Нет.

Прекрати, Мэдди. Ему же лет сто.

— Он… отличный.

Я прочищаю горло и надеюсь, что брат слишком устал, чтобы заметить, как по необъяснимой причине мой голос стал выше.

— Правда хороший. Прогресс медленный, но я настроена оптимистично.

— Вот это мне нравится слышать, — радуется он.

Мои губы едва заметно изгибаются.

— Созвонимся позже, ладно?

— Ладно, принцесса.

Он медлит.

— Что бы ты ни решила насчет мамы…

— Я обсужу это с тобой.

— Что? Нет.

Он почти оскорблен.

— Я хотел сказать, что я с тобой при любом решении. Мы все с тобой, понимаешь? Делай так, как лучше для тебя, и не думай ни о ком другом.

Я сглатываю.

— Так и сделаю.

— Хорошо.

Он звучит не слишком убежденно, но и не настаивает.

— Напиши мне позже. Я тебя люблю.

Я зажимаю переносицу — головная боль накрывает внезапно и будто ослепляет все чувства.

— Я тоже тебя люблю, Сэмми.

И словно мою мать призвала некая мощная сила вселенной, меньше чем через пять минут после того, как я заканчиваю разговор с братом, телефон вибрирует от нового сообщения.

Мама: Я буду в Норкасле в пятницу. Ты свободна для ужина? Место выбери сама.

Я переплетаю пальцы, пытаясь унять дрожь в руках. Не помогает.

✽✽✽

То, что когда-то удивляло моего психотерапевта в Уорлингтоне, — несмотря на то, что мне было всего четыре года, я помню немало подробностей жизни с родителями.

Я помню запах маминых сырных омлетов, моей любимой еды в детстве, и звук, с которым она каждый вечер наливала алкоголь в стакан. Она думала, что я сплю, но я всегда выбиралась из кровати: мне хотелось узнать, чем занимаются взрослые, когда дети спят. Особого впечатления это на меня не производило.

А вот о папе у меня не осталось ни одного счастливого воспоминания. В основном потому, что у нас их просто не было — ни вдвоем, ни втроем, семьей.

Зато я помню его лицо. Я никогда его не забывала, потому что до сих пор вижу его в беспокойных снах.

Пит, или был, не знаю, жив ли он вообще, на несколько лет старше моей мамы, и это было заметно, хотя и она для своего возраста выглядела не лучшим образом. Постоянные запои оставили на ней следы и не только внешние.

Мой отец был высоким, но ниже моего брата, с залысинами и вялой, обмякшей фигурой, какой я помню его в последний раз. Кривой нос и тонкие губы придавали ему злобный вид, вполне соответствующий тому, что скрывалось внутри.

Резкий запах дыма, который всегда въедался в его одежду, и носки с дырками, в которых он ходил по дому. Я помню, что он часто был дома: как мне говорили, он постоянно терял работу. Но времени поиграть со мной у него так и не находилось. Он вообще не обращал на меня внимания, словно я была еще одним тараканом под холодильником, которого ему лень было прихлопнуть.

Несмотря на очевидную неприязнь к моему отцу, Сэмми никогда не поливал его грязью при мне, пока я росла. Он хотел, чтобы у меня были хорошие отношения с обоими родителями — даже если хотя бы один из них этого не заслуживал. Он хотел оставить мне выбор. Но его старания не дали результата.

Я ненавижу Пита каждой клеткой своего тела. Не только за то, что он сделал — и чего не сделал — со мной, но и за то, как он обращался с моей мамой. За его равнодушие и за то, как он сделал ее и без того разрушающееся психическое состояние еще хуже.

С матерью, которая вот-вот войдет в дверь.

Паб Моники — единственное место, где мне пришло в голову поужинать с мамой. Здесь я чувствую себя в безопасности — это мое бывшее место работы, — и Моника знает достаточно о моих отношениях с оставшимся родителем, чтобы вмешаться, если я брошу на нее панический взгляд. К тому же она никогда не задает лишних вопросов, и это большой плюс.

Соглашаться на встречу, наверное, было не самым разумным решением. Как настаивал доктор Симмонс, мне следовало как можно больше отдыхать, но моя мать слишком непредсказуема, чтобы упустить этот шанс. Кто знает, когда в следующий раз она вспомнит, что у нее есть дочь.

И да, чисто технически я могла бы и сама иногда писать ей. Я так и делала, пока не провела десять месяцев без единого ответа и не перестала видеть смысл продолжать.

Между тем, чтобы быть хорошим человеком, хорошей дочерью, и тем, чтобы быть глупой, проходит очень тонкая грань.

Я тереблю меню дрожащими от нервов руками, потом откладываю его, сама не понимая, зачем вообще взяла. Я знаю все блюда наизусть.

— Все в порядке, милая? — Моника ставит передо мной стакан холодной воды. Ей под пятьдесят, у неё светлые волосы с химической завивкой, и она — один из самых классных и бескорыстных людей, которых я знаю. Мне невероятно повезло в тот день, когда она взяла меня сюда официанткой на полставки, потому что ей «понравилась моя энергия».

Я пожимаю плечами.

— Бывало и лучше.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но не успевает: звенит дверной колокольчик, и в зал заходит моя мать.

Ну вот. Представление Началось.

Ларисса Каллахан оглядывает паб с таким выражением презрения, словно ей физически противно здесь находиться, и я мысленно даю себе пощечину за то, что не подумала об этом раньше. По словам брата, последние несколько лет она не пьет, но вдруг она из тех, кто срывается, едва увидев бутылку виски?

Я просто отвратительная дочь.

— Мы можем пойти в другое место, — выпаливаю я, когда она подходит к моему столику. Это первые слова, которые я сказала ей за