Без права на отказ авторитету - Ася Любич
Потом дверь медленно открывается.
Он выходит не спеша, будто у него впереди вся ночь и я в эту ночь не вхожу. Выпрямляется во весь рост, так, что мне приходится задрать голову. Достаёт из кармана пачку, вытряхивает сигарету, щёлкает зажигалкой. Огонёк на секунду освещает его лицо снизу. Жёсткое, неподвижное. Он затягивается и выпускает дым мне прямо в лицо.
И смотрит сквозь этот дым. Спокойно. Тяжело. Как смотрят на что-то, что давно решили выбросить.
— Зачем вы сюда ездите, Бауэр? — голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Что ещё вам нужно?
— Люблю театр.
— Я хочу, чтобы вы перестали. Чтобы вы забыли сюда дорогу.
— Нет.
— Нет? Что значит «нет»? Почему?!
Он стряхивает пепел. Смотрит, как тот падает на асфальт.
— Хочу, чтобы ты сдохла.
Глава 17
Я отшатываюсь. Будто он ударил меня, по-настоящему, кулаком в солнечное сплетение. Воздух выходит из лёгких, и вдохнуть обратно не получается. В его глазах сплошная тьма. Ни злости, ни азарта. Ни капли сочувствия. Он говорит это так, как говорят о погоде.
— За что? — шепчу я. И громче, почти срываясь на крик: — За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделала?!
Он докуривает в одну долгую затяжку, бросает окурок под ноги и медленно растирает его подошвой. Не сводя с меня глаз.
— Помнишь Рому?
Рома.
Это имя падает в меня, как камень в колодец. Долго, долго летит вниз, а потом где-то на самом дне раздаётся глухой всплеск.
Рыжая чёлка, которая вечно лезла ему в глаза. Ржавые трубы за гаражами. Смех, от которого всегда хотелось смеяться в ответ.
— Он мой единокровный брат. Ты оставила его ради лучшей жизни. Ты прошлась по нему на пути к своей славе.
Брат.
Я смотрю на Бауэра, будто вижу впервые. На эти плечи. Скулы. Тяжёлый подбородок. И сквозь чужое, жёсткое лицо вдруг проступает другое. Высокий парень в военной куртке у подъезда тридцать пятой квартиры. Он курил вот так же, молча, когда я забегала за Ромкой. Я видела его всего пару раз и даже не запомнила лица. Мне было пятнадцать, ему двадцать пять, и он казался мне старым, скучным и совершенно неинтересным.
Как я могла не узнать?
— Мы расстались, — выговариваю я наконец. Голос чужой, будто через вату. — Мы хорошо с ним расстались.
— А потом он покончил с собой.
Мир останавливается.
Где-то за спиной хлопает дверь служебного входа. Мимо проезжает машина, шины шуршат по мокрому асфальту. Ветер тащит по тротуару обрывок афиши. Всё это происходит где-то далеко, за толстым стеклом, а я стою внутри абсолютной тишины и не могу пошевелиться.
Ромы нет.
Ромы нет, а я даже не знала. Я жила. Поступала, репетировала, выходила замуж, получала премии, покупала платья. Смеялась. Шесть лет я смеялась, а его всё это время не было на свете.
Я вспоминаю, как его номер вдруг замолчал. Как я решила, что он обиделся. Как мне было удобно так решить. Я даже не перезвонила его маме. Даже не спросила никого. Просто вычеркнула. Потому что впереди была Москва, и Глеб, и сцена, и вся моя новая, блестящая жизнь, в которой мальчику из Ромашкино не было места.
А если это из-за меня?
Мысль такая страшная, что меня начинает трясти. Мелко, противно, с самых кончиков пальцев. Губы немеют. Я открываю рот и не могу выдавить ни звука. Просто стою и смотрю на него, а он смотрит на меня и ждёт. Как будто знает, что сейчас со мной происходит. Как будто ждал этого шесть лет.
— Но я… — голос ломается. Я сглатываю и пробую снова, громче, отчаяннее, как утопающий хватается за воздух. — Но я не виновата! При чём тут я?!
— Он был помешан на тебе, если ты забыла. И в предсмертной записке указал, кто виноват в его смерти. Угадаешь?
— Это неправда. Он не мог такое написать!
— Но он это сделал, сука. Он выбросился из окна из-за тебя. Он умер, потому что ты бросила его. И я успокоюсь, только когда ты последуешь его примеру. Или сама, или от рук мужа. О, кстати, вот и он, — хочу обернуться, но в плечо врезается тяжелая ладонь, а щеки оказываются в плену цепких рук. Губы Бауэра обрушиваются на меня громом и молниями, которые охватывают нервные окончания. Я не могу даже пошевелиться. Все попытки вырваться оказываются тщетными, а Бауэр практически насилует мой рот, толкая в него снова и снова свой язык.
Хочу прикусить, но он лишь сильнее сжимает мои щеки.
— Ублюдок! Отпусти ее! — Глеб отпихивает Бауэра от меня. — Ты получил свое!
— Она сама просит встреч. Разве я могу отказать такой женщине?
— Как ты… — задыхаюсь от ужаса. — Он все врет! Я бы никогда, Глеб.
Бауэр подмигивает мне, садится в машину и уезжает. Медленно, не торопясь, будто нарочно даёт нам посмотреть ему вслед.
А мы с Глебом стоим в самом низу лестницы театра, который давно перестал приносить нам счастье. Над нами колонны, витражи, моё лицо на афише метр на полтора. Под нами мокрый асфальт.
— Глеб, он врёт.
Он не смотрит на меня. Смотрит туда, где только что стояла машина. Желваки ходят под кожей.
— Домой поехали.
— Ты веришь мне? — я хватаю его за рукав. — Глеб! Ты должен мне верить!
— Я не знаю! — орёт он и стряхивает мою руку так резко, что я отступаю на шаг. — Не знаю, понимаешь? Не знаю!
Мимо проходит пара с цветами, наверное, с вечернего спектакля. Оборачиваются. Глебу всё равно. Глебу, который всегда, всегда думал о том, что скажут люди.
— Ты хоть представляешь, как это было? — Голос у него вдруг падает до хриплого шёпота, и это страшнее крика. — Они вывели меня в коридор. Бросили на пол у двери. Руки за спиной в наручниках, во рту