Без права на отказ авторитету - Ася Любич
Это мне не нравится. Это заставляет меня снова и снова вспоминать тот вечер, когда Бауэр унес часть моей души. Я заставляю Глеба поехать со мной за город, где мы должны вновь стать семьей, где мы должны вспомнить, как любили друг друга.
Мы приезжаем в загородный дом, который постоянно снимаем. Но и там Глеба словно подменили. Он не ужинает со мной, а засыпает и того больше — на диване. Мой пеньюар, который я надела, чтобы он вспомнил, как у нас все начиналось, оказывается бессмысленной тряпкой. Он даже не смотрит на меня. И это заставляет меня вспомнить, что я не безропотная женщина.
— Может, ты объяснишь, что происходит? Почему ты себя так ведешь, Глеб?!
— Хватит строить из себя невинность.
— В смысле?
— Ты продолжаешь с ним трахаться, признайся.
— Что? Ты что такое несешь? Я больше не виделась с ним.
— Не лги мне! Я вижу, что он присылает тебе цветы и письма, что его машина постоянно стоит у нашего дома и театра. Думаешь, я совсем дурак и не понимаю?
— Глеб, ты бредишь! Я не виделась с ним после того раза! Я клянусь тебе!
— Ты так стонала, Аль… Ты никогда такой не была со мной, понимаешь?! — трясет он меня за плечи. — Я ради тебя все… Все! Я же люблю тебя! Больше жизни люблю!
— И я тебя люблю. Люблю… И стоны я имитировала, как ты не понимаешь? Все это было ненастоящим.
— Правда?
— Конечно! Он заставлял меня стонать громче, потому что без этого просто не мог кончить. Мне приходилось подчиняться, но думала я только о тебе, представляла тебя, — шепчу ему на ухо, целую в щеку, в нос, в губы… Словно умоляю взять себя. Стереть из памяти образ Бауэра, который преследует не только меня.
Эту ночь мы проводим вместе, но сколько я ни имитировала, мое тело даже близко не отзывается так на старания Глеба, как на мимолетное прикосновение Александра.
Глава 16
Глеб прав. Он появляется.
Первая корзина приходит в четверг, после «Чайки». Я вбегаю в гримёрку, ещё разгорячённая поклонами, и застываю на пороге. На моём столике, между пудреницей и баночкой с гримом, стоят лилии. Белые. Огромные. Их так много, что гримёрка кажется меньше, а воздух — гуще. Сладкий, тяжёлый, удушающий запах, от которого сразу начинает ломить виски.
Так пахло в доме культуры, когда прощались с отцом. Мне было семь, и я запомнила только этот запах и мамины чёрные чулки.
Среди стеблей торчит карточка. Плотная, кремовая, с золотым тиснением. Я знаю, от кого она, ещё до того, как переворачиваю.
«Аплодирую стоя. Береги себя, Алла. А. Б.»
Береги себя. Обычные слова, вежливые. Так пишут все. Только у меня от них почему-то леденеют пальцы.
— Кто-то по тебе умирает, — хихикает костюмерша Тамара Ивановна, заглядывая через плечо.
— Или хочет, чтобы умерла я, — бормочу раньше, чем успеваю прикусить язык.
— Чего?
— Ничего. Унесите их, пожалуйста. Отдайте кому-нибудь. У меня аллергия.
Аллергии у меня нет. Есть только колючее ощущение, что меня разглядывают, даже когда в комнате никого нет.
На следующий день — снова лилии. И через день. Каждый спектакль, без пропусков, как по расписанию. Тамара Ивановна уже не хихикает, а молча уносит корзины в фойе, и скоро весь театр пахнет, как траурный зал.
А потом я замечаю машину.
Она стоит напротив служебного входа, когда я выхожу после вечерней репетиции. Чёрная, огромная, с узкими фарами, которые я узнала бы из тысячи. Стекло опущено ровно настолько, чтобы был виден огонёк сигареты. Он не выходит. Не сигналит. Просто сидит и смотрит, как я спускаюсь по ступенькам, как кутаюсь в шарф, как ловлю такси.
Утром она стоит у нашего подъезда.
Вечером — снова у театра.
— Это он? — спрашивает Глеб, глядя в окно поверх моей головы. Голос у него ровный, но пальцы сжимают подоконник так, что белеют костяшки.
— Не знаю. Наверное.
— И что ему от тебя нужно?
— Глеб, откуда я знаю?
— А карточки? Карточки ты читаешь?
Я молчу. Карточки я не выбрасываю. Складываю в коробку из-под туфель, сама не понимая зачем. Может, для полиции. А может, потому что каждую ночь мне снится, как он сидит в ложе справа и не хлопает.
И все вроде бы налаживается. Я успешна и красива. Рядом красивый муж. Но каждый день я начинаю бояться все больше, что кто-то узнает, какой ценой мне все это досталось.
Что мне пришлось переспать с Бауэром за это место под солнцем. Это сводит с ума, заставляет постоянно оглядываться. И ревность Глеба только усугубляет мою панику.
— Прекрати.
— Он снова здесь, Алла! Никак не может забыть твою волшебную пизду?
— Не ори! Все услышат!
— Да пусть слышат! Пусть знают…
Даю мужу пощёчину. Звонкую, хлёсткую, такую, что ладонь потом горит, будто я ударила раскалённую сковороду.
Глеб застывает с открытым ртом. А я хватаю пальто и выхожу из гримёрки, не закрыв дверь. По коридору, мимо костюмерной, мимо Тамары Ивановны, которая прижимает к груди чью-то юбку и смотрит мне вслед круглыми глазами. Вниз по служебной лестнице, через проходную, мимо вахтёра. Каблуки стучат так, будто за мной гонятся.
На улице холодно. Ветер бьёт в лицо, и я только сейчас понимаю, что плачу.
Машина стоит на своём обычном месте. Напротив служебного входа, под фонарём. Чёрная, огромная, с узкими фарами. Стёкла тонированы так, что не видно ничего, кроме моего собственного отражения: растрёпанная, в распахнутом пальто, с размазанной тушью. Жалкое зрелище.
Хватит.
Я пересекаю дорогу, не глядя по сторонам. Где-то сигналит такси, кто-то кричит мне вслед. Плевать. Подхожу к машине вплотную и стучу костяшками пальцев в заднее стекло. Раз. Другой. Сильнее. Так, что больно руке.
Ничего не происходит. Секунду. Две. Он заставляет