Одноклассники - Юлия Захарова

— Что значит, у тебя никого нет? — возмутилась я. — А мы? Ты нам с Женькой, как родная!

— Знаю… — она потерлась носом о мое плечо. — Только иногда мне кажется, что я лишняя в вашей семье.

— Так! Давай прекращай это все! — я подняла ее за подбородок и заглянула в глаза. — Мы любим тебя и никогда не бросим. Дверь в наш дом для тебя всегда открыта, поняла?

Лелька сглотнула ком и кивнула. На лестнице послышались шаги, а после из-за угла вывернул Женька.

— Аппаратура, к счастью, не пострадала, — заявил он. — А вот за разбитую посуду, Ольга Федоровна, придется заплатить. И ценник так, как за китайский фарфор!

Леля махнула рукой, словно это было ей безразлично. Хотя, наверное, когда у тебя куча денег, такие мелочи и в самом деле не трогают.

— Как она? — спросил у меня муж.

— Я вообще-то все еще здесь, — огрызнулась Лелька. — Не надо обо мне в третьем лице!

— Прости, — извинился Жека. — Как ты, Лель?

— Жить буду, — она снова махнула рукой и встала, оглядывая порванное платье. — А вот леопарда придется похоронить. Жаль… Он мне нравился…

Мы с Женей рассмеялись. Чувство юмора наша подруга не утрачивала даже в самые мрачные моменты жизни.

— Там все расходятся уже. Идем наверх, надо попрощаться.

Леля кое-как приладила подол, и мы пошли в зал. На лестнице у подруги закружилась голова, ее так качнуло, что она едва не улетела со ступенек. Если бы Женька ее вовремя не поймал, то Леля заработала бы еще пару переломов к разбитому лицу.

— Отвези ее домой, — я тронула мужа за плечо, и он согласно кивнул. — Я здесь закончу и приеду.

Поддерживая Лелю за талию, Жека вызвал такси, и они исчезли за дверью. Я вернулась в зал. Некоторые гости уже уехали. Левашова со Смирновой я тоже не увидела. Видимо, Макс по-рыцарски поехал провожать свою побитую поклонницу домой. Хоть я в драке и не участвовала, но мне все равно было стыдно. При всей Лелькиной эксцентричности, такого она себе раньше никогда не позволяла.

Когда последние гости покинули зал, я окинула взглядом фронт работ и тяжело вздохнула. Нужно было разобрать инсталляции из украшений, запаковать кинопроектор и экран, собрать остатки еды и алкоголя. Придется повозиться. Как-то я не рассчитывала, что буду делать это в одиночку. Но едва я принялась за дело, дверь в зал скрипнула. Я оглянулась. На пороге стоял Левашов. Он закинул на плечо пиджак, рукава рубашки закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты, приоткрывая взору треугольник волос на груди. Он поскреб едва пробивающуюся щетину на квадратном подбородке, и у меня перехватило дыхание. Мысль, что он недавно видел меня абсолютно голой не давала покоя.

— Помощь нужна? — спросил он.

— Не помешала бы, — я скромно опустила глаза в пол.

Макс кинул пиджак на стул и начал собирать со столов бутылки в коробки. Я улыбнулась. Его появление здесь, в разгромленном зале, принесло чувство покоя и радости. Он вернулся, чтобы помочь мне. Не бросил…

Левашов включил колонку и зал заполнила музыка. Я сама подбирала плей-лист — песни нашей сумасшедшей юности, под которые мы веселились, грустили, взрослели. Максим пританцовывал, снимая со стены экран и подпевал певцу приятным бархатным баритоном. Я наблюдала за ним и улыбалась. Он заметил мой взгляд, стушевался и покраснел. Лелька сказала, что Левашов очень изменился со школьных времен, но сейчас он казался мне тем же застенчивым мальчишкой, который, как оказалось, был в меня влюблен. И как я могла этого не замечать?

Я собрала с тарелок бутерброды и нарезку и раскладывала все по контейнерам. Макс свернул экран, бросил его в кучу вещей, подготовленных к вывозу, подошел к столу и подхватил двумя пальцами кусочек сыра.

— Проголодался? — я пододвинула ему тарелку с мясной нарезкой.

— Как зверь! — сообщил он, отправляя кусок буженины в рот. — Всегда хочу есть, когда нервничаю.

— Да уж, — улыбнулась я. — Ты сегодня в ударе! И часто из-за тебя женщины дерутся?

— Вообще не часто! — заверил он меня. — Более того, сегодня был первый раз. Обычно они меня не замечают.

— Не преувеличивай! Ты богат и красив. Они штабелями должны падать к твоим ногам.

— Не падают, — развел Макс руками. — Серьезно. Да и богат я не так давно, если честно.

Он уселся за стол, разлил шампанское по бокалам, один протянул мне. Я села рядом. Он так аппетитно поедал мясную нарезку, что мне тоже захотелось есть. Может он и прав, стресс действительно вызывает чувство голода. Я с таким упоением вгрызлась в бутерброд, словно ничего вкуснее никогда не пробовала.

— Ну тебе ведь было приятно получить сегодня столько женского внимания? — спросила я с набитым ртом.

Макс поморщился.

— Это же Самохина и Правдина! Они в школе дразнили меня из-за разноцветных глаз.

— Не знаю, почему ты их стеснялся, — попыталась я как-то оправдаться. — Они очень милые…

Я покраснела от своих собственных слов. Я и сама в детстве издевалась над гетерохромией Макса. Возможно, даже с моей подачи остальные девочки придумывали ему обидные прозвища.

— Можешь не рассыпаться в комплиментах, я уже с ними смирился. Даже стало нравится. Моя бывшая жена, кажется, только из-за этой особенности и обратила на меня внимание.

— Почему вы развелись? — решилась спросить я.

Мне правда было это интересно.

— У меня был проект, в который я вкладывал все силы и средства. Инновационный и прогрессивный, может даже слишком. Но я верил, что он выстрелит, что моя работа рано или поздно принесет плоды. А она не верила… Считала меня полнейшим неудачником.

— Но потом-то все вышло так, как ты предполагал?

— Мы к тому времени уже развелись, — усмехнулся Макс. — И да, ты права, испанские девушки очень горячие, особенно, если их разозлить. Она вернулась, когда узнала, что мне одобрили грант.

— А ты не принял ее обратно? — предположила я. — Гордый…

— Гордый! — обиделся Макс. — Мне не нужна женщина, которая будет со мной только из-за денег.

— Деньги такая вещь… Сегодня есть, завтра нет… — вздохнула я.

— Я слышал про Жекиного отца, — Макс погладил меня по плечу.

— Вот и вышла замуж за успешного парня! — грустно усмехнулась я.

— Ну… Я бы не стал называть Капустина успешным парнем. Он всегда был сынком успешного папочки… Прости…

— Ничего… Это правда. Без отца он был бы обычным, ничем не примечательным мальчиком. Таким, как все! — это я уже