Поцелуй со вкусом пепла - Лея Вестова

— Как он? — спросила я, когда Костя замолчал.

Он чуть удивился вопросу.

— Артём?

— Артём.

— Операция на следующей неделе, — сказал он, помолчав. — Хороший врач, хорошая клиника. Должно быть всё в порядке. Он... — Костя остановился, и что-то в его лице изменилось, стало мягче, растеряннее. — Он похож на меня. Вот прямо очень.

Я кивнула.

— Я рада, что ты нашёл его, — сказала я. — И что он получит отца. Это правильно.

Костя смотрел на меня.

— Наташ.

— Это не меняет моего решения, — сказала я тихо и ровно, глядя ему в глаза. — Я не злюсь. Я понимаю, как всё вышло, и мне жаль, что так вышло. Но мы с тобой — это отдельно. И я приняла решение.

— Один шанс, — произнёс он вполголоса. — Просто один. Мы можем всё отстроить заново, я знаю, что можем. Ты же знаешь, что можем.

Я смотрела на его руки на столе — большие, знакомые, с тем маленьким шрамом на большом пальце правой, который он заработал ещё в детстве и про который рассказывал мне однажды. Я знала эти руки наизусть. Я знала его наизусть — каждую черту, каждую привычку, каждую интонацию.

— Ты хороший человек, Костя, — сказала я. — Правда. Ты не злодей и не подлец. Просто человек, который оказался в очень сложной ситуации и не справился. Я это понимаю. — Помолчав, я добавила тихо: — Но нас больше нет. Не потому что я хочу тебе навредить. А потому что так честно.

Он долго молчал, глядя в стол. Потом поднял голову.

— Ты здесь счастлива? — осведомился он — странно, почти без горечи, просто спросил.

Я подумала.

— Я здесь в порядке, — сказала я. — Это другое, но тоже хорошо.

Он кивнул. Медленно, как кивают, когда принимают что-то, что принять тяжело, но другого выхода нет.

Встал. Взял сумку. Я тоже встала и пошла к двери — он за мной, мы прошли через маленькую прихожую молча, я открыла дверь, и он остановился на пороге.

— Дядя Витя поможет с документами, — сказала я. — Я уже говорила с ним.

— Я знаю, — сказал он. — Он мне тоже звонил.

Мы помолчали. За окном на лестничной клетке было тихо, только где-то этажом выше негромко играло радио.

— Береги себя, — сказал Костя наконец.

— И ты, — сказала я…

Из больницы я вышла в половине двенадцатого. Внутри всё еще сидело это липкое послевкусие стерильных коридоров и запаха антисептика, который, кажется, впитывается в кожу намертво. Врач отдала бумаги, внимательно, поверх очков посмотрела на меня и сказала прийти через три дня. Я кивнула, стараясь не выдать, как сильно у меня подрагивают пальцы, когда я застегиваю пуговицы пальто.

Март в Калининграде был злым. Не тем кокетливым весенним месяцем из открыток, а серым, колючим временем, когда липы вдоль канала стоят голыми скелетами, а от низкого неба несет мокрой солью и близким снегом. Я успела полюбить его и таким. Это был мой город — с моей квартирой, где теперь уже моя герань заняла весь подоконник, с моей кофейней, где мне не задавали лишних вопросов, и с моей тишиной, которую я выстраивала по кирпичику последние полгода.

— Наташа.

Я замерла. Голос ударил в спину коротким, резким импульсом. Я узнала его по одной только гласной — по той специфической хрипотце, которая была вшита в мой генетический код за пять лет. Мое тело среагировало раньше мозга: плечи напряглись, а ладонь инстинктивно сжала ремешок сумки так, что побелели костяшки.

Костя стоял в трех шагах. В новой темно-синей куртке, я такую не видела, не я её выбирала. Он похудел, скулы стали острее, а взгляд каким-то неприкаянным. Он смотрел на меня так, будто проверял: настоящая или галлюцинация?

— Здравствуй, — вытолкнул он.

Внутри меня что-то коротнуло. Это не была боль в чистом виде — скорее, странный гул, как от оголенного провода. Полгода я училась дышать без него, а сейчас воздух вдруг стал плотным, как кисель.

— Что ты здесь делаешь, Костя? — мой голос прозвучал суше, чем я планировала.

Он не вынимал рук из карманов, чуть переминался с ноги на ногу — его старая привычка, когда он чертовски нервничал.

— Снял квартиру. На Октябрьской. — Он помолчал. — Как ты?

— Хорошо, — сказала я и поняла, что это правда. — Как Артём?

Костя на секунду прикрыл глаза. Его лицо смягчилось, и в этом мгновении я увидела того человека, которого когда-то любила.

— Хорошо. Операция прошла успешно. — Пауза. — Ольга развелась со своим мужем. Он оказался... — Костя замолчал на секунду, подбирая слово, — не вполне адекватным человеком. Уехала к родителям в Саратов, к маме.

— А Артём?

— Мы будем видеться. — Он произнёс это ровно, но в этой ровности угадывалось что-то сложное, недоговорённое — то, с чем ещё разбирается. — Иногда.

Он шагнул ближе. Я почувствовала знакомый запах его парфюма, смешанный с запахом холодного мартовского дождя, и на секунду мне захотелось просто зажмуриться и уткнуться лбом в его плечо. Старая память мышц… но я осталась стоять неподвижно.

— Прогуляемся? — осведомился Костя. — Я правда почти ничего не видел ещё. Неделя, а всё больше в квартире. Покажешь что-нибудь?

— Зачем ты приехал именно сюда, Костя? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

Он не сразу ответил. Обернулся к каналу, глядя на то, как серая вода дробится о бетонные выступы. Три секунды, пять — я считала их по ударам собственного сердца, которое вдруг вспомнило свой старый, рваный ритм.

— Я же сказал. Город понравился, — произнес он, не оборачиваясь. А потом, выдержав паузу, медленно перевел взгляд на меня. Глаза в глаза. — И еще… я не смог без тебя, Таш.

Я хотела перебить, вставить какую-то колкость, закрыться, но слова застряли в горле.

— Пытался, честно пытался, — продолжал он, и в его голосе проступила та самая честность, от которой не спрячешься. — Полгода. Думал, привыкну к тишине в квартире, к пустой чашке на столе. Понимаю, что виноват. Что опоздал, что сломал всё так, что не склеить. Но я всё равно тебя люблю. И надеюсь… что ты тоже.

Он замолчал. Не шагнул навстречу, не протянул руку, не стал вымаливать прощение. Просто стоял и смотрел, как я перевариваю этот признание, которое сейчас казалось почти физически тяжелым.

Внутри меня всё задрожало. Это была не та радость, которую ждешь от признания в любви. Это было смятение — горькое, тягучее, как мартовский туман. Мне хотелось закричать, что здесь мой мир,