Пока не развели мосты - Анна Аникина

Утирая кулаками слёзы, Юрка сам побросал в сумку всё, что было по списку. Обулся. Глянул на закрытую дверь кухни. Проверил карточку (проездной) в кармане. И поехал в училище сам. Сначала на трамвае до метро. Потом от Горьковской шёл пешком, ориентируясь на "Аврору".

Всю дорогу себя жалел. Но когда подошёл к училищу, почувствовал себя взрослым. Остальных пацанов выгружали из машин или такси родители. Юрка поглядывал на них чуть свысока.

Когда они всей толпой уже сидели в каком-то классе и ждали, что с ними будет дальше, вбежал нахимовец со старшего курса. Количество нашивок на рукаве Юрка посчитать не успел.

— Кто Бодровский?

— Ну я...

— Не нукай, малёк, не запрягал. Отец твой звонил дежурному. Ты, блин, головой думай, когда мать заставляешь волноваться, — и парень больно постучал костяшками пальцев прямо по Юркиному лбу.

Бодровский зашипел от боли. Остальные обидно заржали. А Юрка был уверен, что не из-за чего тут было волноваться. Сбагрили — он уехал.

Первую ночь в училище он не мог заснуть. В их "кубрике", как по-морскому называлась спальня аж на двадцать пять человек, многие тогда не спали. Бодровский даже слышал, как кто-то под утро плакал.

В свое первое увольнение уже законный "карась" (так называют нахимовцев младшего курса) Бодровский Юрий Алексеевич отказывался уходить. Оно полагалось как раз после Клятвы нахимовца — торжественного мероприятия для первокурсников.

Стоя в строю, Юрка видел отца в толпе родителей. Он был в форме. Мама старательно выглядывала из-за спин, чтобы увидеть, как сын в синей матроске, бескозырке с надписью "Нахимовское училище" и белых перчатках произносит слова клятвы.

Юрка был зол на родителей. За всё время, что прошло с поступления, они ни разу к нему не приехали. Возможно, отец уезжал на на учения, а матери запретил появляться в училище. Не факт, что так. Это были домыслы.

— Бодровский? Что стоим? На выход! — их взводный мичман Нестеров обнаружил насупившегося Юрку возле лестницы.

— Я не пойду.

— Причина?

— Я им не нужен.

— Запомните, нахимовец Бодровский, родители — это единственные люди, которым Вы, Юрий Алексеевич, будете нужны всегда. Марш домой! И чтоб мать обнял как положено. Я прослежу. А то ишь, характер он ей показывает! Караси вы, караси.

Юрка пулей выскочил на улицу. На другой стороне проезжей части, возле "Авроры", стоял отец. Разговаривал с другим офицером. Мама смотрела только на дверь училища.

— Мама! Папа! — закричал Юрик через улицу.

Обернулся. В дверях стоял Нестеров. Кивнул. Но Юра решил, что всё должно быть по-взрослому. Перешёл на другую сторону. Промаршировал к отцу. Приложил руку к бескозырке.

— Товарищ капитан второго ранга! Нахимовец Бодровский. Убываю в увольнение.

За мелькнувшее в глазах отца одобрение Юрка был готов сколько угодно дарить полы в длинном коридоре спального корпуса.

— Вольно! Здравствуй, сын, — Алексей Бодровский протянул Юре ладонь и крепко пожал руку сына.

— Мам, не плачь! — Юрик обнял мать. И понял, что впервые за очень долгое время делает это с чувством и любовью.

Первый год в училище дал Бодровскому возможность гордиться своей флотской династией. Дед по отцовской линии был соловецким юнгой. Отец служил на подводной лодке в Севастополе, а теперь в штабе флота. В Нахимовском быть потомственным военным было престижно, не то что в обычной городской школе. Там отцом капитаном второго ранга хвастаться не приходилось.

К дисциплине Бодровский-младший относился насколько мог наплевательски. Быть как все ему не нравилось. Была тайная надежда, что его отчислят. Но мичман Нестеров только усмехался в усы, очередной раз обнаружив Юркину фамилию в списке нарушителей, и отправлял "ум в порядок приводить". Флотскими, разумеется, способами.

Учился нахимовец Бодровский, правда, неплохо. Но это потому, что не хотелось чувствовать себя дураком среди одноклассников.

В летние каникулы он несколько раз решался написать рапорт и уйти из училища. Уж очень притягательной была гражданская жизнь. Особенно на контрасте с флотским жёстким распорядком. Никакой тебе боцманской дудки по утрам. Никакого хождения строем. И своя комната, а не многонаселённый кубрик.

— Ну давай, раз решил, — неожиданно согласился отец, — Вернёшься в свой класс, — кивнул на школу во дворе.

Возможно, отец знал, что в каникулы Юрка надевал нахимовскую форму и ходил хвастаться бывшим одноклассникам. Форсил знанием всяких морских словечек типа "гальюн" и "кубрик", рассказывал про парусные шлюпы на учебной базе в Ленобласти. Одноклассники разглядывали Бодровского, открыв рты. И как теперь туда возвращаться? Похоже, назад дороги не было.

На втором курсе жизнь наладилась неожиданным образом. Осенью, когда учебный год уже начался, в училище появились братья Ветровы. Виктор и Вадим. Были зачислены на шестой и второй курс без конкурса. Ветровы были круглыми сиротами. Детьми погибшего флотского офицера.

Вадиму Ветрову выделили кровать через проход от Юры Бодровского.

Начало отношений Бодровского с Ветровым не превещало ничего хорошего. Они столкнулись лбами как два барана.

Бодровского Ветров бесил с самого первого дня. По телевизору вечером шёл матч Зенит — ЦСКА. Все собрались в холле смотреть. Даже дежурные офицеры-воспитатели. Когда в Питере играет "Зенит", то все становятся просто болельщиками.

— Лучше клуба нам не надо, чем "Зенит" из Ленинграда! — кричали хором несколько десятков мальчишеских голосов, — В небе звездочка горит — это питерский "Зенит"!

— В сердце клуб всегда один — ЦСКА непобедим! — проорал Ветров. Один. В полной тишине.

Обиднее всего, что "Зенит" проиграл на своём поле. Расходились расстроенные. На новенького косились недобро. Но на разборки не решились. У этого Ветрова старший брат на шестом курсе — здоровенный такой.

На следующий день Юрка не нашёл свою тетрадь по математике. Когда уроки делал, была. А стал собирать портфель на завтра, нету. Облазил всё.

— Посмотри в классе сампо (самоподготовка), — посоветовал всегда спокойный Димка Захаров, — Кто там был после тебя?

— Новенький был. Больше никого, — буркнул расстроенный Юрка.

Он убил на эту математику тучу времени. Если завтра математик залепит ему пару, увольнения не видать. А там мама оладушки будет делать. С яблоками. Это до училища он выковыривал из салата лук и не ел сметану. Теперь, когда организм медленно, но верно пошёл в рост, мёл со стола всё, что не приколочено. За печальные перспективы остаться без оладушков прям обидно было.