Редаманс - Долорес Х. К
И теперь это мой единственный шанс привлечь ее внимание.
Если бы я сказала кому-нибудь, кроме Луэнн, что я преследовала владельца художественной галереи и подкупала людей, чтобы получить информацию о ее расписании, и все ради возможности организовать «случайную» встречу в ее любимом кафе, они направили бы меня к психиатру.
Но этим решением движет не иллюзия, а данные.
И много отчаяния.
У «Ocean's gallery» трехлетний лист ожидания только для того, чтобы пройти собеседование с одним из ее арт-директоров, а затем, при условии, что вы им достаточно понравитесь, еще год, чтобы предстать перед Оушен, которая редко одобряет тех, кто заходит так далеко.
Потому что Оушен не нравится собеседовать художников с подготовленными портфолио и готовыми ответами.
Ей нравится открывать их.
Она наткнулась на Нико Костаса, продававшего свои скульптуры на ярмарке ремесел. Она увидела одну из фресок Эйсии Бауэр на скамейке в парке. Она нашла картины Джексона Валентайна, висевшие на стенах крошечной кофейни в Квинсе по десять баксов за штуку.
И все трое - на самом деле, все художники, которых Оушен представила в «Ars Astrum», - добились международного успеха. Продавали свои работы коллекционерам в Париже и Лондоне. Рисовали фрески на Таймс-сквер за сотни тысяч долларов. Получали покровительство от скандинавских миллиардеров, которые хотят иметь собственного художника по найму.
Я прошу вселенную послать мне хоть раз в жизни талант, и Мать-Земля подает знаки, вот что сказала Оушен в своем последнем интервью ARTnews.
Я не могу говорить за Мать-Землю, но если это знак того, что ищет Оушен Уинтон, я более чем счастлива подать его.
— Я принесу ваш напиток через минуту, Оушен. — Я слышу шум блендера и удаляющиеся мягкие шаги. Моя рука дрожит, когда я смешиваю краску.
Видит ли она меня?
Мой взгляд устремляется вверх, но она смотрит на листовку на доске объявлений.
Она должна меня увидеть. Я здесь единственный человек.
Я делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь на том, чтобы унять дрожь в руке. Блендер выключается.
Может быть, она и не собирается подходить. Может быть, я не похожа на знак вселенной. Может быть, я просто похожа на претенциозного художника, занимающего место в этом кафе. Может быть...
— Вы используете интересную технику.
Я вздрагиваю, чуть не обливая свою композицию зеленым соком стоимостью в пятнадцать долларов.
— Я прошу прощения. Я не хотела вас напугать, — говорит Оушен, поднимая обе свои тонкие, бледные ладони в знак капитуляции. — Но я заметила, что вы рисуете, стоя за прилавком, и не смогла сдержать любопытства. Я сама в некотором роде художник. — Ее бутылочно-зеленые глаза скользнули к альбому для рисования. — Можно мне?
— Э-э-э... — Я представляла себе этот точный сценарий сотни раз за последний месяц, и все же - у меня как будто короткое замыкание в мозгу. Я потеряла способность произносить слова.
Однако Оушен, кажется, истолковывает мое молчание как дискомфорт.
— Конечно, я не хотела вас беспокоить. — Она делает шаг назад. — Я позволю вам продолжить...
— Нет! — Это звучит резче, чем я намеревалась, и ее глаза расширяются.
Черт.
Попридержи язык.
Я прочищаю горло.
— Я имею в виду, нет. Это совсем не проблема. Продолжайте. Я Поппи. — Я протягиваю альбом для рисования, и Оушен грациозно берет его. — Хотя в нем ней ничего сложного. Просто для практики.
И под этим я подразумеваю, что это долгие часы рисования.
— Это прекрасно, — отвечает она мгновение спустя. — Если и есть что-то, к чему я питаю слабость, так это акварель.
О, я знаю.
Вы упомянули об этом три года назад в интервью цифровому журналу.
— Вы используете технику «мокрое по мокрому», — бормочет она, и я немного не уверена, говорит ли она сама с собой или со мной, но затем следует выжидающий взгляд.
— Да, — киваю я.
— Большинство художников-акварелистов предпочитают технику «мокрое по сухому». Так проще. Больше точности. — Она все еще изучает картину, и я хотела бы прочесть ее мысли. — Техника «мокрое по мокрому» более сложная, особенно с таким портретом, как этот.
— Так и есть, — отвечаю я. — Но так получаются более мягкие края и лучший градиент цвета.
Она кивает, как будто уже знала это, а затем спрашивает:
— Пратт?
Мои глаза расширяются от неподдельного удивления.
— Э-э, да. Откуда вы знаете?
Оушен улыбается мне, как будто она тоже ожидала этого вопроса.
— Потому что это тоже техника Пратта. Все ученики этого института учатся таким образом, — объясняет она. — Это одна из многих моих проблем с программами художественных школ. Как бы многому они вас ни учили, они также учат, что есть неправильный и правильный способ творить. Лучшая техника. Я видела, как это убивало индивидуальность художника, больше раз, чем могу сосчитать.
Черт.
Ну ... наверное, я не произвожу особого впечатления, если она думает, что художественная школа убила мою индивидуальность.
— Я надеюсь, вы не обидитесь на это мнение, — добавляет она. — В этом все дело - просто, когда ты проводишь в мире искусства столько времени, сколько я, ты видишь это постоянно. Художники, которые оказываются в коробках, из которых они никогда не решаются выбраться.
И я вижу это, вспышку незаинтересованности, когда она смотрит на мою акварель.
У меня сводит живот.
Она собирается списать меня со счетов как очередного выпускника художественной школы, застрявшего в коробке.
— Я согласна с вами, — выпаливаю я.
Ее брови приподнимаются.
— Правда?
Я колеблюсь, не зная, какой ответ ей дать. Я могла бы солгать - сказать ей, что считаю свое образование в Пратте пустой тратой времени, и я бы узнала больше об искусстве, путешествуя пешком по горам Вильгельмины.
Я могла бы стоять на своем, сказать ей, что в отношении Пратта нет ни одного момента, о котором я сожалела, и надеюсь, что моя убежденность произведет на нее впечатление.
Или я могла бы просто быть честной.
— В некотором смысле Пратт был бесценен. Технические навыки, которым я там научилась, то, как меня подтолкнули к пределам моего творческого потенциала ... — Я верчу в руках кисть. — Но это также душило. Из-за этого было труднее отделить мой голос от голосов всех остальных.
Ее зеленые глаза пронзают мои.
— И у вас получилось?
— Что получилось?
— Отделить