Котёнок Котаева - Тиаверра

Естественно. Четвёртое «конечно» за несколько минут. Этой девушке можно вручить чужой шкаф, назвать его временной просьбой — и она, блядь, потащит, ещё и поблагодарит за доверие.

Я возвращаю ей стакан.

— Держи двумя руками. С медициной у тебя, надеюсь, безопаснее.

Голубые глаза распахиваются ещё шире.

— Намного.

Не оправдывается. Не заикается. Просто отвечает.

Хорошо.

Оператор зовёт меня к стойке. Я встаю перед камерой, снимаю с петлички перекрутившийся провод и жду, пока фотограф перестанет командовать моим подбородком. В холле становится теснее. Кто-то смеётся у стола с тонометрами, ребёнок мучает манекен непрямым массажем сердца, волонтёр пытается вернуть на место плакат.

— Начали, — говорит оператор.

— Если у человека внезапно изменилась речь, появилась слабость в руке или перекосило лицо, не ждите, что он сейчас посидит, выпьет воды и придёт в себя. Запомните время, вызывайте помощь и не занимайтесь самодеятельностью. Инсульт не уважает ваши планы, не даёт собраться и не предупреждает заранее. Чем раньше человек попадёт к врачам, тем больше у них возможностей ему помочь.

— Коста, короче, — шипит пресс-секретарь за камерой.

— Это и было короче. Полную версию ты не переживёшь.

Оператор опускает камеру, но запись не выключает. И в этот момент рядом со стойкой раздаётся женский голос:

— Сядь. Ты чего?

Мужчина лет шестидесяти пытается ответить. Вместо слов выходит смазанный набор звуков. Буклет выскальзывает у него из правой руки. Угол рта с той же стороны уходит вниз.

Гера оказывается возле него раньше, чем жена успевает снова произнести имя.

Ещё секунду назад она не знала, куда поставить стакан. Теперь ставит его на ближайший стол, кладёт рядом папку и говорит ровно:

— Не давайте ему воду. Пожалуйста, отойдите на шаг. Я невролог.

Волонтёр уже протягивает мужчине бумажный стакан. Гера накрывает его руку своей, забирает воду и ставит подальше.

Меняется вся. Подбородок поднимается, плечи расправляются, голос становится ниже и перестаёт ломаться. В этом мягком теле прятался врач, который никого не спрашивает, можно ли ему быть уверенным.

Я уже рядом.

— Что видишь?

— Острое начало. Асимметрия лица справа, речь нарушена, правая рука ослабла. Подозрение на ОНМК.

— Проход освободили. Каталку сюда. Приёмное предупредить. Давление, сатурация, глюкоза. Камеру от пациента убрали.

Люди двигаются сразу. Не потому, что я ору. Я не ору. Просто сейчас в моём голосе нет ни одного лишнего варианта.

Мужчина в сознании, дыхание самостоятельное. Пока медсестра надевает манжету, Гера присаживается перед ним.

— Посмотрите на меня. Как вас зовут?

Он пытается сказать. Речь распадается.

— Улыбнитесь. Теперь поднимите обе руки и удерживайте.

Правая начинает опускаться почти сразу.

Жена тянется к сумке.

— У него давление, я сейчас дам таблетку…

— Не давайте ничего, — спокойно останавливает Гера. — Скажите, когда он последний раз точно говорил и двигался как обычно. Не когда вы поняли, что ему плохо. Последний момент, когда всё было нормально.

— Я не знаю… Только что… Мы на входе…

— Вы кому-нибудь звонили по дороге?

— Дочери. Он с ней говорил.

— Откройте журнал вызовов. Во сколько закончился разговор?

Женщина с трудом попадает пальцем в экран.

— Одиннадцать тридцать четыре.

— Во время разговора речь была обычной?

— Да. Он ещё шутил с внуком.

— Последний раз без симптомов — одиннадцать тридцать четыре, — говорит Гера уже мне.

— Фиксируем.

Медсестра называет давление и сатурацию. Глюкоза без критического снижения. Каталку подвозят с другой стороны, мы укладываем мужчину без суеты. Я контролирую дыхание и гемодинамику, Гера коротко повторяет симптомы и время начала, приёмное подтверждает готовность.

Камера остаётся за спинами. Правильно. Сегодня ей достанутся наши руки, голоса и быстрая работа — не лицо человека, которому сейчас страшно.

В приёмном нас уже ждут. Монитор, венозный доступ, повторная оценка, вызов дежурной команды, нейровизуализация — дальше каждый делает своё. Гера передаёт картину без единого лишнего слова. Я слышу её и понимаю, что с такой неврологией можно идти в любую смену.

Мы не спасли человека за пять красивых минут. Мы вовремя довели его туда, где решат, что происходит и какое лечение ему доступно. Именно так и должна работать больница. Без ебучего чуда. Даже если невролога зовут Чудо.

Когда пациента увозят на исследование, Гера отступает к стене и только тогда выдыхает.

— Гера.

Она поворачивается.

— Хорошая работа.

— Я только заметила симптомы. Это должен заметить любой невролог.

— Должен. Заметила ты. Не отнимай у себя хорошую работу — желающих и без тебя найдётся до хрена.

Она смотрит внимательно, уже без паники и розовых щёк. Так ей тоже идёт.

— Спасибо.

— Вот сейчас было достаточно одного слова. Можешь же, когда захочешь.

— Я не всегда говорю слишком много.

— С пациентом — ни одного лишнего слова. А со мной ты начинаешь с папки, сворачиваешь к коллеге, через отделение добираешься до сегодняшнего утра. Я не жалуюсь. Мне, блядь, интересно, куда тебя занесёт к концу следующей демагогии и вспомнишь ли ты, что я вообще спросил.

Обижается. Не сильно — только губы сжимает и глаза становятся ещё больше. Я улыбаюсь, и она сразу понимает, что я её дразню.

— Это было невежливо.

— Невежливо было бы не слушать. А я честно прошёл весь маршрут: папку запомнил, коллегу не потерял, до отделения добрался.

— Я не поняла, к чему ты это сказал.

— К тому, что мне нравится тебя слушать. Гадаю, успеешь ли ты вернуться к моему вопросу до того, как мы оба выйдем на пенсию.

Возвращаемся в холл. Мероприятие пережило отсутствие главного красивого врача и даже не развалилось. Пресс-секретарь идёт к нам с журналисткой, оператор держится рядом. Гера вспоминает о своих вещах и бросается к стойке.

Папка лежит на краю стола. Она хватает её, задевает локтем высокий держатель с буклетами, пытается поймать его другой рукой и толкает манекен. Пластиковый мужчина складывается в поясе прямо на неё.

— Простите, — вырывается у Геры.

Я успеваю перехватить манекен за плечо.

— Котёнок, замри. Ещё одно движение — и придётся оказывать помощь всему оборудованию.

Она замирает. С первого слова. Я ставлю пластмассового пострадавшего обратно и забираю у неё папку.

— Я не котёнок.

— Для начала перестань извиняться перед мужиком без пульса, сознания и нижней половины тела.

— Я сказала это машинально. Он начал падать, а когда на кого-то падает предмет, нормальный человек… Я понимаю, что он пластиковый. Я