Павшая святыня - Мила Кейн

Можем забрать её с собой, когда будем уходить, — прошептал где-то в глубине сознания тихий дьявольский голос. Она могла бы стать нашей. У нас никогда не было никого, кого мы могли бы назвать своей. Живущий во мне дьявол оживился от одной этой мысли.

Ха. И Катарина ещё считала сумасшедшей себя. Она даже не представляла.

Ее никто не хватится. Никто за ней не придет. Она будет полностью твоей.

Отбросив эти мысли, я потянул ночную рубашку вверх, прикрывая грудь. Боже, худая как щепка. Девушке требовалась еда, солнечный свет, свежий воздух. Ей нужен реальный мир. Без него она умирала. Нужен кто-то, кто позаботится о ней... кто-то, кому она могла бы принадлежать.

— Катарина, проснись, micetta³. Это всего лишь сон.

Я коснулся её щеки, когда ей так и не удалось вырваться из кошмара. Её кожа оказалась мягкой, словно тончайшая дорогая ткань. Но она по-прежнему не просыпалась. Её накачали лекарствами? Я опустил руку к её шее и обхватил её пальцами, слегка сжав ровно настолько, чтобы затруднить дыхание. Под подушечками пальцев часто бился пульс. Жизнь и тепло. Впервые за долгое время они были так близко. Каково это — чувствовать себя настолько живым? — рассеянно подумал я, наслаждаясь ощущением её тонкой шеи в своей ладони.

Затем опустился на кровать рядом с ней. Мотылек, летящий на сияющее пламя.

Вдруг густые тёмные ресницы дрогнули и взметнулись вверх, а её взгляд впился прямо в меня.

— Toï idva. Он идет. Он идет... — лихорадочно зашептала она, широко распахнув глаза.

— Кто идет? — спросил я. Она говорила обо мне? О своем Люцифере?

— Он идет, Мира — он здесь. Он уже здесь, прячься. Прячься. — Она повернулась, чтобы посмотреть в угол комнаты, и лицо исказилось от ужаса.

А, значит, она всё еще блуждала в своих кошмарах. Но, если подумать, разве не все мы в них блуждаем?

А потом хлынули слезы, полились по щекам, словно кто-то открыл кран.

Я замер. Не знал, что, блядь, делать. Со злостью справляться легко. Ярость, насмешка, страх — всё это просто... но горе?

Меня охватила растерянность.

Я начал отстраняться как раз в тот момент, когда ее пальцы вцепились в рясу, притягивая к себе.

— Нет. Не оставляй меня одну. — Разрывающий сердце шепот мог расшевелить даже мертвый кусок камня в моей груди на месте, где когда-то билось сердце.

Ее мольба заставила застыть. Люди постоянно умоляли меня о пощаде, когда их судьба уже была куплена и оплачена. К отчаянным просьбам я привык. Но утешение? Никто никогда не просил у меня утешения. Никто не чувствовал себя в безопасности в моем присутствии. Сама мысль казалась смехотворной, и всё же в том, с каким упорством пальцы Катарины сжимали сутану, удерживая меня рядом в момент, который я, как знал, никогда не забуду, крылось нечто особенное.

Она приникла к моему боку, сползая вниз, пока голова не опустилась мне на колени, и тогда слезы начали пропитывать ткань насквозь. Я замер; дыхание застряло в груди, когда она задрожала от горя. Медленно, словно она была соткана из сахарной ваты и от одного неверного прикосновения могла полностью раствориться, я положил руку ей на голову. Волосы были как атлас.

Она плакала, а я был тому свидетелем.

Она была не одна... и впервые в жизни я тоже не был один.

Очнуться и увидеть над собой собственного Люцифера было не по себе, но кошмар так меня выбил из колеи, что я смогла лишь прижаться к нему и раствориться в его объятиях. Когда он попытался уйти, меня сковал ужас от мысли остаться наедине с воспоминаниями в собственной голове.

Мира. О, Мира.

Когда слёзы наконец иссякли, сутана отца Лучиано промокла насквозь, мое лицо распухло, а веки так отяжелели, что глаза едва открывались. Из носа текло, и я без всякого изящества вытерла его о ночную сорочку. Та тоже промокла насквозь от слёз, пота и соплей.

Просто великолепно.

Впрочем, это уже не имело значения. Теперь, когда я всё вспомнила, ничто не имело значения. Три дня. Три дня без таблеток — вот она, золотая середина. День, когда я в мучительных подробностях вспоминала те самые события, которые привели к моему заточению здесь. Детали, которые я всегда была рада заглушить.

То, что случилось с Мирой.

— Тебе снилась подруга, — тихо произнес отец Лучиано.

Я кивнула.

— Потому что вы не дали мне лекарство.

— И таблетки отгоняют кошмары? — спросил он.

Мы сидели на полу бок о бок, прислонившись к кровати. Мои голые ноги были скрещены и местами исцарапанные. У меня осталась сотня старых шрамов — порезов, которые я оставляла на коже, когда казалось, что действительно схожу с ума, пока у меня не отобрали всё острое.

И сейчас я чувствовала, как отец Лучиано их изучает. В лунном свете они отливали серебром. Свои длинные ноги он вытянул перед собой, скрестив в лодыжках. Сильные, с четко очерченными мышцами даже сквозь темные брюки. Будь я такой же сильной, смогла бы я сбежать отсюда вместе с Мирой?

— Они отгоняют воспоминания. Это не кошмары, — устало ответила я.

— Что случилось с твоей подругой? — спросил он после долгой паузы.

— Разве вы не читали в моем досье? Она умерла.

— Я спрашиваю, что произошло на самом деле, а не что написано в той папке.

На мгновение я задумалась о том, чтобы всё ему рассказать, но порыв тут же угас. Ему нельзя доверять. Никому нельзя. Он работает здесь, в «Святой Обители». На одной стороне с Павлом, Бенедиктом и Варгасом. Он мне не поверит, даже если на самом деле не демон. С чего бы хоть кому-то верить мне, а не этим выдающимся столпам общества? Я бы и сама себе не поверила.

— Почему вы не дали мне таблетки? — спросила я вместо ответа. — Что вам от меня нужно?

Он повернулся, и я кожей ощутила тяжесть его взгляда.

— А как ты думаешь, что мне от тебя нужно? — Из-за его глубокого голоса по телу разлился жар.

Я рискнула взглянуть на его лицо и обнаружила его совсем рядом. Так близко, что я могла различить каждую нотку его уникального запаха: пепел, ладан, хвоя и сладкий, свежий воздух.

Его взгляд скользил по лицу, изучая. Я не знала, как на это реагировать. Никто так на меня не смотрел уже очень давно. Годами. Словно я не сумасшедшая. Словно я... красивая?

Я моргнула и