Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

Вопрос был как пощёчина.

— Я не наказываю.

— Уверена?

— Да.

— До конца?

Я опустила глаза.

Потому что, если честно, внутри меня уже давно было не только чистое материнское желание защитить. Там была и раненая женщина. Женщина, которой слишком больно. Женщина, которая не хочет давать ему ещё одну власть над собой.

— Я не знаю, — призналась я шёпотом.

Мама подошла ближе.

— Вот это уже правда.

Иногда правда совсем не облегчает.

Она просто делает боль более точной.

На следующий день я поехала в мастерскую. Ту самую, документы на которую он пытался мне отдать. Пока она стояла пустой, но юрист сказал, что по бумагам всё уже почти завершено. Пространство было светлым. С высокими окнами. С белыми стенами и лёгким запахом ремонта. Я стояла посреди этой пустоты и вдруг ясно поняла: если у меня вообще есть шанс выжить морально, мне нужно за что-то держаться помимо ребёнка и боли.

Работа.

Своё.

Место, где я не бывшая жена и не тайная беременная.

Просто я.

Я долго ходила по помещению, представляя столы, полки, образцы, чертежи, кофе на подоконнике, клиентов, тишину, в которой рождаются формы. И впервые за многие недели во мне зажглось что-то похожее на надежду.

Когда выходила, телефон снова завибрировал.

Артём.

Я замерла.

Потом всё-таки ответила.

— Да?

— Ты была в мастерской.

Не вопрос.

Констатация.

Я похолодела.

— Ты следишь за мной?

— Нет. Мне позвонил юрист, потому что тебя не было на финальном подписании.

Я выдохнула.

— Я была там.

— И?

— Красиво.

Он помолчал.

Потом тихо сказал:

— Я выбирал её под тебя.

Чёрт.

Ну зачем?

Зачем он умеет говорить именно так?

— Спасибо, — выдохнула я.

Пауза.

— Можно, я хотя бы это сделаю для тебя?

У меня защипало в носу.

— Уже сделал.

— Ева…

— Не надо.

— Я скучаю.

Я закрыла глаза.

Внутри ребёнок был ещё слишком маленьким, чтобы шевелиться. Но мне всё равно казалось, что он слышит каждое слово.

— Не говори мне этого, — шепнула я.

— Почему? Это правда.

— Потому что я не могу позволить себе её слушать.

Он замолчал.

А потом спросил очень тихо:

— У тебя кто-то есть?

От такого вопроса меня будто обожгло.

— Что?

— Ответь.

— Нет.

— Тогда почему ты так разговариваешь со мной, будто уже похоронила?

Потому что внутри меня растёт часть тебя, а я живу так, будто должна похоронить всё остальное.

— Просто отпусти, — сказала я.

— Не могу.

И положил трубку первым.

Я долго стояла посреди осенней улицы, прижимая телефон к груди, и понимала, что война только начинается.

На шестнадцатой неделе я впервые почувствовала лёгкое, почти неуловимое движение.

Врач потом сказала, что, возможно, мне просто показалось. Что на таком сроке первородящие часто принимают за шевеления работу кишечника, пульсацию, что угодно. Но я знала.

Нет.

Это был он.

Или она.

Мой ребёнок.

Моя тайная жизнь.

Я лежала вечером на кровати, читала статью про развитие плода, ладонь привычно лежала на животе, и вдруг внутри будто скользнула крошечная рыбка. Еле-еле. Как шёпот. Как взмах ресниц.

У меня перехватило дыхание.

— Ты здесь, — прошептала я в темноту. — Ты правда здесь.

И снова заплакала.

Беременность вообще делала меня очень плаксивой. До смешного. До абсурда. Я могла разреветься из-за рекламы детского питания, из-за крохотных носков в магазине, из-за того, что яблоко оказалось слишком кислым, из-за песни, которую когда-то включал Артём у нас дома.

Ах да.

Песни.

Они стали моим отдельным наказанием.

Любая мелочь могла вернуть его. Голос из радио, запах дорогого парфюма в лифте, мужчина в тёмном пальто, сообщения на экране, чёрный седан у обочины.

Любовь не уходила.

Вот в чём была проблема.

Я не избавлялась от него, прячась.

Я просто училась жить так, чтобы любовь не управляла моим выбором.

Это совершенно разные вещи.

Саша всё чаще таскала меня гулять — “чтобы ты не скисла окончательно”. Мы бродили по парку, пили чай из бумажных стаканов, обсуждали ерунду, имена для ребёнка и то, как ужасно выглядят некоторые модные коляски.

— Если мальчик? — спросила она.

Я улыбнулась.

— Не знаю. Мне нравится Мирон.

— Серьёзно? Красивое.

— А если девочка… может, Аня. Или Лера.

— Не называй Лера, — поморщилась Саша. — У меня соседка Лера в детстве украла Барби.

Я засмеялась так искренне, что аж живот свело.

Боже, как иногда мало нужно, чтобы на минуту забыть весь ужас.

Мы как раз выходили из парка, когда я увидела его.

Артём стоял у машины на противоположной стороне дороги.

Не приближался.

Не звал.

Просто стоял и смотрел.

У меня мгновенно застучало в висках.

Саша тоже заметила.

— Это он?

Я кивнула.

— Ты хочешь уйти?

— Не знаю.

Правда не знала.

Потому что часть меня уже рванула к нему мысленно. Как к огню. Как к дому. Как к боли. А другая вцепилась в живот паникой: не подходи, не давай ему увидеть, не пускай ближе.

Он не сделал ни шага, пока мы сами не оказались почти напротив. Только тогда тихо сказал:

— Привет.

Я чуть не задохнулась.

— Привет.

Саша смотрела между нами и, к её чести, быстро сориентировалась.

— Я в аптеку, — бросила она мне. — Позвоню.

И исчезла, оставив нас одних в сереющем осеннем воздухе.

Он окинул меня взглядом. Дольше, чем было прилично. И у меня всё внутри сжалось от страха: увидит.

Но нет.

Просто увидел меня.

И от этого уже было невыносимо.

— Ты стала другой, — сказал он.

— Это неудивительно.

— Я не про это.

— А про что?

Он помолчал.

— Будто ты всё время где-то глубже, чем раньше.

Если бы ты только знал, насколько буквально это “глубже”.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Хотел увидеть тебя.

— Зачем?

— Потому что соскучился. Потому что не могу не думать. Потому что ты снишься мне почти каждую ночь. Выбирай любой вариант.

Я отвела взгляд.

Если он будет так, я не выдержу.

— Не надо.

— Что именно?

— Говорить со мной так, будто мы можем вернуться.

Он подошёл на полшага ближе.

— А если можем?

Я почувствовала, как внизу живота неприятно потянуло.

Только не сейчас.

Не при нём.

— Нет, Артём.

— Почему?

И в этот момент мне захотелось закричать.

Потому что я беременна от тебя, потому что люблю тебя, потому что боюсь тебя, потому что уже слишком поздно для “почему”, потому что если ты сейчас дотронешься до меня, я, может быть, просто развалюсь на твоих глазах.

— Просто нет, — сказала я и пошла