Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

Беременность вообще странно меняла приоритеты. Вещи, из-за которых раньше я могла ночами реветь, теперь казались вторичными рядом с тем, как ровно ли бьётся его сердце, не тянет ли живот, не слишком ли я устала, не навредил ли мне очередной приступ стресса.

Мир сузился.

Но в этой узости была какая-то пронзительная ясность.

В декабре я сильно простыла. Ничего критичного, но температура поднялась до тридцати семи с хвостом, нос не дышал, ломило всё тело, а я при любом чихе впадала в панику, будто простуда сейчас немедленно доберётся до ребёнка. Мама поила меня морсом, укутывала, ругалась, что я мало ем, а Саша приволокла целую сумку “разрешённых беременным радостей”, от ромашки до смешных тёплых носков с медведями.

И именно в этот период снова появился Артём.

Не лично.

Через курьера.

Мне привезли коробку с фруктами, лекарствами, увлажнителем воздуха для спальни и запиской его почерком:

“Мне сказали, ты заболела. Береги себя. Пожалуйста.”

У меня задрожали руки.

Он всё ещё знает, когда мне плохо.

Он всё ещё может влезть в мою жизнь даже через расстояние.

Я долго сидела над этой запиской.

Потом разорвала её на мелкие кусочки.

А потом расплакалась, собирая обрывки обратно из мусорного ведра, потому что не смогла до конца выкинуть его слова.

Какой позор.

Какое унижение — любить человека даже там, где давно решила от него спасаться.

Ночью, лёжа в горячке, я вдруг представила, что было бы, скажи я ему сейчас правду.

Он бы приехал.

Срочно. Немедленно. Без спроса. Забрал бы меня в лучшую клинику. Поднял бы на уши врачей. Купил бы всё. Контролировал бы всё. Любил бы по-своему — сильно, душно, тотально.

И, может быть, мне стало бы легче физически.

Но я снова перестала бы принадлежать себе.

С этой мыслью я уснула.

А утром поняла, что всё-таки начинаю ненавидеть выбор, который сама же и сделала.

Новый год мы встречали тихо.

Без шума.

Без компаний.

Мама настояла на салатах, Саша приволокла безалкогольное шампанское, я сидела в мягком платье цвета молока и гладила большой уже живот, на который Мирон отвечал особенно активными толчками, будто тоже чувствовал общее возбуждение праздника.

— У тебя сын будет тусовщик, — заявила Саша, приложив ладонь к моему животу и получив ощутимый пинок. — Ого! Это за что?!

— За фамильярность, — фыркнула я.

Мама улыбалась, глядя на нас.

И где-то под этой домашней, почти уютной картинкой жила моя постоянная боль: должно было быть иначе. Должен был быть он. Должен был стоять рядом, спорить про ёлку, есть оливье, целовать мой живот и, возможно, впервые в жизни по-настоящему учиться быть мягким.

Но его не было.

И это было моим выбором.

В двенадцать, пока по телевизору что-то говорили нарядные люди в студии, я поймала себя на том, что всё равно думаю о нём.

Где он сейчас?

Один?

С кем-то?

Пьёт?

Работает?

Вспоминает ли меня?

И самое мерзкое — я всё ещё хотела, чтобы вспоминал.

После полуночи, когда мама уже ушла спать, а Саша поехала к своим, я осталась одна в гостиной с гирляндами, тихой музыкой и животом, в котором мой сын явно решил устроить вечеринку.

Телефон загорелся.

Сообщение.

От Артёма.

“С Новым годом, жена.”

Я уставилась в экран.

Жена.

Боже.

Даже сейчас.

Даже после суда.

Даже после месяцев разлуки.

У меня мгновенно выступили слёзы.

Я не должна была отвечать.

Не должна.

Но беременные женщины, одинокие в новогоднюю ночь, редко принимают самые мудрые решения.

Я написала:

“Я больше не жена.”

Ответ пришёл почти сразу:

“Для бумаги — нет. Для меня — да.”

Я прижала телефон к груди и закрыла глаза.

Мирон толкнулся так резко, что я охнула.

— Да знаю я, — прошептала животу. — Знаю.

Я выключила телефон.

Потому что если бы продолжила, начала бы тонуть.

Но всю ночь мне снился он.

Как подходит сзади, кладёт ладонь на мой живот и шепчет:

— Сын?

Я проснулась в слезах.

В январе всё почти рухнуло.

На тридцать первой неделе у меня поднялось давление.

Сначала просто шумело в ушах. Потом поплыли мушки перед глазами. Ноги отекли так, что я едва влезла в сапоги, а к вечеру голова болела уже так, будто кто-то закручивал внутри черепа металлический обруч.

Мама испугалась первой.

— Мы едем в больницу.

— Подожди, может, просто устала…

— Никаких “устала”. Вставай.

В приёмном меня осмотрели быстро, оставили на сутки под наблюдением, а потом ещё на двое. Врачи говорили спокойно, но я всё равно слышала под их словами главное: риск. Контроль. Не нервничать. Следить. Беречься.

Не нервничать.

Ха.

Лежать в палате было невыносимо. Белые стены, чужие вздохи, бесконечные шаги в коридоре и время, которое тянется медленнее боли. Я старалась читать, смотреть сериалы, переписываться с Сашей, но всё равно каждую ночь лежала с ладонью на животе и считала шевеления.

— Ты только не спеши, — шептала я Мирону. — Слышишь? Ещё рано. Побудь со мной внутри. Пожалуйста.

На третий день ко мне пришла мама с домашней едой и странным лицом.

— Что?

Она поставила контейнеры на тумбочку, помолчала и только потом сказала:

— Внизу Артём.

Мне показалось, что у меня остановилось сердце.

— Что?

— Он как-то узнал, что ты здесь.

Ладони мгновенно стали ледяными.

— Нет.

— Я сказала, что ты спишь.

— И?

— Он сказал, что подождёт.

Меня затрясло.

Не от ненависти.

От ужаса.

Если он увидит меня сейчас — в больничной рубашке, с огромным животом, под капельницей, — всё закончится. Всё. Тайна, которую я вынашивала вместе с ребёнком, разорвётся на месте.

— Мам, — я схватила её за руку, — не пускай его. Пожалуйста. Не пускай.

Она побледнела.

— Ева, это уже невозможно.

— Можно. Скажи что угодно. Скажи, что меня перевели. Что у меня процедуры. Что мне нельзя. Что угодно!

Мама смотрела на меня так, будто я схожу с ума.

Может, так и было.

— Ты же понимаешь, как это выглядит?

— Мне плевать!

— А если он начнёт разбираться?

— Пусть. Только не сейчас. Пожалуйста.

Я почти плакала. Нет, я уже плакала.

Мама всё поняла.

Медленно кивнула.

— Хорошо.

Она ушла.

А я сидела на кровати, вцепившись в живот, и чувствовала, как от страха меня то бросает в жар, то в ледяной холод.

Через полчаса мама вернулась.

Одна.

— Он ушёл.

Я выдохнула так резко, что закружилась голова.

— Что ты сказала?

— Что ты в инфекционном блоке с подозрением на вирус, и