После развода. Осталась лишь ненависть - Алиса Верди

Дверь за ним закрывается с глухим стуком. Негромким, но он почему-то режет по нервам.

Никита рисует в углу, не подозревая о произошедшем сейчас мини-апокалипсисе.

А я… я просто стою.

Не могу ни вдохнуть, ни сесть, ни пошевелиться.

Боже… что это было вообще?

Колени откровенно дрожат. Ладони холодные, хотя в кабинете тепло.

Я обессиленно опускаюсь на стул.

Внутри какой-то сумбур.

Пытаюсь, понять, что чувствую — и не понимаю.

И это самое страшное.

Злость?

Нет… да… не знаю.

Боль?

Откуда вдруг эта боль? Словно внутри меня что-то вспорхнуло и тут же умерло.

Страх?

Да, пожалуй. Сидит где-то под ребрами, как маленький колючий ком.

Стыд?

За что, черт побери?

Пожалуй, это меня бесит больше всего.

Он не имеет права.

Абсолютно никакого.

Он ушел сам.

Изменил, растоптал, разрушил.

Он начал новую жизнь.

Он дал мне добро "найти кого-нибудь". Как выдают справку в регистратуре.

Так почему сейчас он выглядел так, будто я выстрелила ему в грудь?

Какого хрена?

Он не имеет права так на меня смотреть!

Я закрываю лицо руками. Ногти упираются в кожу.

Дышу. Вернее, пытаюсь.

Мне нужно прийти в себя.

Я не могу развалиться.

Не сейчас.

Я поднимаю голову и смотрю в сторону, где сидит Никита.

Он рисует крышу.

Ярко-красную.

Делает это с таким серьезным видом, будто подписывает контракт на миллиард.

Я откидываюсь в кресле. Голова гудит.

Слова Горана крутятся внутри, как заевшая пластинка.

"Сколько ему?"

"В марте четыре будет."

"Недолго же ты переживала…"

Я сжимаю губы.

Он поверил.

Он действительно поверил.

Это ведь хорошо, да?

Конечно, хорошо. Я ведь этого и добивалась.

Только почему это… облегчение такое странное?

Почему оно горчит, как пережженный сахар?

И почему в груди кольнуло что-то похожее на… жалость?

Нет.

Стоп.

Хватит, Яна.

Он сам выбрал уйти.

Он сам оборвал все.

Я ему ничего не должна. Вообще ничего.

— Мам, а кто был этот дядя? — спрашивает вдруг Никита.

Я вздрагиваю.

— Мой начальник, — отвечаю я после секундной паузы.

— Это значит, он тут главный?

— Да.

— Я так и подумал, — кивает он. — Поэтому он был таким?

Сын смешно хмурит брови.

— Он злился потому, что понял, что он не везде главный, а только тут, на работе, — поясняю я.

— Злился? — удивляется сын. — А я думал, ему грустно.

Я замираю.

— Почему ты так решил?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Я тоже иногда злюсь, когда мне грустно.

Вот как…

Смотрю на него внимательнее.

— И когда это бывает?

Он вздыхает и подпирает щеку кулачком.

— Когда в садике Милана сказала, что она не будет со мной дружить, а будет дружить с Матвеем.

Ох, эти детсадовские страсти.

— А почему она так сказала? Может, ты ее чем-то обидел? — осторожно предполагаю я.

Он задумывается и чешет затылок.

— Ну, я сказал, что не буду с ней сидеть за обедом и ушел за другой столик.

— А почему ты ушел?

— Ну она чавкает, мам! — морщится он.

Я едва сдерживаю улыбку.

— А ты не подумал, что ей было это неприятно? И поэтому она так поступила?

— Ну да… — нехотя кивает он. — Подумал.

— Ну вот, молодец. Значит, ты понял, что был неправ.

— Угу.

— Отлично. Ты извинился?

— Нет, я отобрал у них игрушки.

Я моргаю.

— Зачем?

— Потому что мне было грустно от того, что она играла с ним, а не со мной. А когда мне грустно, я злюсь.

Хмм…

Совсем как твой отец, малыш.

Это, похоже, что-то генетическое.

— Ну… значит, завтра вернешь игрушки и извиняешься. Ладно?

— Ладно, — бурчит он, глядя в рисунок. — Но потом она все равно должна снова со мной дружить.

Я улыбаюсь. Слегка.

Эта наивность — как спасательный круг.

— Может, пусть она сама решит?

— Нет. Вдруг она решит неправильно? А я знаю, как правильно.

Вздыхаю.

— Малыш, люди сами должны принимать такие решения. Каждый за себя. Ты не можешь решать за других.

Смотрит на меня исподлобья.

— Мне это не нравится.

Да уж. Твоему отцу тоже.

Он снова утыкается в карандаши, а я откидываюсь на спинку стула.

Тишина возвращается.

Но теперь она другая.

Не оглушающая, как после ухода Горана.

Скорее… тревожная.

Как тишина перед громом.

Я провожу ладонями по лицу.

Внутри все еще вибрирует то самое ощущение — будто кто-то сорвал покрывало с чего-то, что я не хотела видеть.

Сегодня я впервые увидела, что Горан — живой.

Чувствующий. Ломающийся.

И это плохо. Очень плохо.

Потому что сильный, холодный Горан — предсказуемый.

А вот Горан, которому больно…

Такой способен на что угодно.

Я оглядываюсь на дверь, будто ожидаю, что он может войти снова.

Нет.

Не войдет.

Но ощущение его присутствия все еще стоит в воздухе — опасное, густое, как запах грозы вдалеке.

Я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Надо собраться.

Надо закончить работу.

Надо жить дальше.

Все будет хорошо.

Наверное.

Вот только у меня ощущение, что на этом все не закончится.

Понедельник, как известно, день тяжелый.

Особенно учитывая, что спала я последние две ночи ужасно.

Эта повышенная тревожность снова включилась, как будто у меня внутри стоит будильник, который орет каждые два часа.

Я подскакивала, открывала глаза, а сердце колотилось так, будто за мной гонятся.

И, конечно, я все время вспоминала, как Горан смотрел на Никиту.

Вот этот его взгляд… будто у него мозг завис.

И как он потом ушел.

Гордый, холодный, "я все понял".

Ага, понял он. Конечно.

Я выдыхаю только когда дохожу до офиса.

Делаю вид, что все нормально, жизнь идет дальше, но внутри ощущение, что вот-вот опять что-то бахнет.

К обеду меня чуть-чуть отпускает. Даже живот урчит от голода — значит, организм решил сегодня все же не умирать.

Валя подходит ко мне и машет рукой:

— Обед, погнали, пока Лера весь салат не стрескала.

Мы идем в столовую на первом этаже, садимся за наш обычный стол.

Лера уже там, сияет, как новогодняя елка. Ее вот прям видно издалека.

— Девочки, — Лера кладет локти на стол и подается вперед. — Вы вообще не представляете, что было в пятницу!

Галя театрально закатывает глаза:

— Ну